В то время, когда солнце славянофилов уже заходило, а Серебряный век только нарождался, странный отшельник писал пламенные сочинения под воздействием одной невероятной силы. И сила эта – красота. Но отшельник понимал красоту очень необычно, понимал её так, что сотрясал умы современников.

Леонтьев родился в 1831 году под Калугой и по своему происхождению был самым законченным русским помещиком. По образованию – медик, побывал санитаром на Крымской, но врачевателем проработал недолго. В 60-х работал уже в российском МИД-е на должностях в Греции и на Балканах. В Греции Леонтьев, больше похожий на заезжего скифа, чем на дипломата, прославился: за оскорбление России ударил хлыстом французского консула. Хотя Константин Николаевич и ранее был известен как неплохой писатель, оценённый самим Тургеневым.

В 1871 году в Албании Леонтьев смертельно заболел. От погибели, по его же словам, писателя спасла сама Богородица. В ответ Леонтьев пообещал стать монахом, но те попросили отложить постриг. В итоге, Леонтьев проведёт при монастырях всю оставшуюся жизнь (побывав попутно цензором), а монахом станет только за пару месяцев до смерти. Что же за идеи были у этого человека, который произвёл на Василия Розанова такое впечатление, от которого тот не мог оправиться всю жизнь?

Леонтьев был зачарован красотой. Но он был зачарован ей очень странно, как реакционер, который по молодости был либералом. Леонтьев был зачарован красотой Востока, который ещё оставался сложным и многослойным обществом, где кипела красивая и такая необычная жизнь. В статьях Леонтьева можно увидеть, как он восхищается костюмами греков, государственным и социальным строем османов. Леонтьев видел отблески священного для него неравенства и в России. Там, где народники видели ад на земле, Леонтьев видел уходящий Эдем, ведь Европа, которая смешивает сложные культуры, сложные народы и страны, Европа, которая вколола под лопатку прививку унификации, всё равно несёт в себе заразу.

Как может быть хорошо, если средний буржуа грозит заменить рыцарей, дворян, яростных янычар? Красота сложна, она похожа на болезнь, которая заставляет организм напрягать силы: жизнь культуры Леонтьев уподобляет пневмонии, которая протекает в трёх стадиях – первичная простота болезни, её апогей, а затем и упрощение, затухание. Культура растёт, достигая состояния цветущей сложности и умирает. И теперь, когда культуры всегда жили и умирали, одна культура из Европы завоевав мир, умирая, губит собой всё остальное. Буржуа смешивает и упрощает все народы и культуры, приводя их к изнеженному идеалу, который не нуждается ни в чём: ни в геройстве, ни в разнообразии, ни в Боге. Буржуа проводит политику всесмешения, которое является адским равенством. Лучше развратник Алкивиад, лучше греки, которые устраивали священные оргии и доблестно гибли в боях с персами, чем протестантская этика и капитал. Всё лучше, чем буржуа!

Ах, какая красивая мысль!

Розанов видел в почитании красоты, как некой всеобщей конструкции, язычество, даже сатанизм. Будто красота заслоняет христианство. Но тут Розанов ошибался, что сам позже и признал.

На чём строятся общества, называющиеся традиционными? На идее. А по Леонтьеву идея является господством формы над материей. Отсюда и понятен его известный пример о солдатах царя Ксеркса, которые били море после того, как оно разбило мост для армии, били, чтобы заставить непокорные воды подчиниться воле авестийского царя. Следует понимать и то, что Леонтьев всё же был христианином, а в итоге стал монахом. Его рассуждения о людях находятся под влиянием знаменитого исихастского сборника «Добротолюбие».. Когда мы учитываем, что Леонтьев был исихастом, всё становится ясно.

Мир сложен и человек сложен, и общества сложны. Но мир не есть истина, которой является Бог. Мир есть совокупность «истин», и в свете этого множества, этой цветущей сложности, которая появилась по промыслу Божиему мы можем яснее видеть подлинную истину – Бога. Мир абсолютно тленен, а Бог нет. Бог является, как нетварный свет, который даёт благодать.

Мир наполненный Богом сложен, обладает неравенством, ибо Его пути неисповедимы, а принятие этого неравенства и есть смирение, что само по себе важно. Человек ничтожен и греховен, он должен служить Богу. Именно это отрицает буржуа: он мечтает о прогрессе всего человечества, о достатке всех, об упразднении чувств, а значит об упразднении покаяния, сострадания, любви. Но разве может человек прийти к Богу, если он не увидит страданий и сострадания? Такое европейское человеческое счастье не может быть отдано в служение Богу, а только отвергнуто, как в истории о двух молодых парах, которая содержится в леонтьевских «Записках отшельника». В Оптину пустынь пришли две пары, которые захотели принять монашеству. Почему? Как они сказали, они были слишком счастливы! Они испугались. Ведь, что ведёт к Богу, что является крепчайшей основой любви к нему?

Страх и только страх перед его гневом, перед адом, страх перед ужасом оставления человека Богом. Страх Божий фасцинирует человека, его веру по Леонтьеву: от законченного грешника-сладострастника до монаха. Отсюда вся политика Леонтьева: жёсткий реакционизм, вплоть до отстаивания благ отменённого крепостного права. И тут Леонтьев делает поразительный вывод: он говорит, что социализм несёт новое рабство и это хорошо, это остановит поход всесмешения по миру. Он призывает коммунистов учиться у христианской киновии, и наконец призывает Царя встать во главе социализма. Только такая монархия может спасти Россию на пути к бездне всесмешения. В каком-то смысле, Леонтьев предугадывает будущий «Гештальт Рабочего» Юнгера.

Но для современников он больше запомнился, как литературный критик, который впервые с позиций монашеского христианства обрушился на Достоевского за «розовое христианство». Леонтьев упрекает Достоевского, что его понимание любви в христианстве, в сущности, экуменистическое, а значит ведёт к смешению, но не к страху Божиему. Наконец, Леонтьев обрушился впервые так рьяно и на Гоголя, которого обвиняет в формализме, мастерстве форм и общей пустоте (этот посыл критики воспримет и Розанов). Наконец Леонтьев не верит, что русский народ прям такой богоносец. Леонтьев как раз уверен, что он сразу отпадёт от Бога, дай ему только трёхдневную волю.

Незадолго до смерти у Леонтьева завязалась переписка с Розановым, которому он даже отдал «Тетради с наклейками», сборник статей о себе, которые он сам собирал, и «Отрывки и разные мысли», где Леонтьев предстаёт поклонником невероятно жёсткого кнута: никакого спуска народу-богоносцу! Никакого равенства! Отсюда нам и понятно, почему староверы, по мнению Константина Николаевича, суть замечательный феномен русской жизни: как бы они расхлябались без аскезы, молитвенничества, поста и труда?

Это удивительное сочетание ярости, мнительности, самобичевания, страстности, эстетизма, когда Леонтьев-монах под именем Климента курит сигарку, заставило Розанова наречь Леонтьева русским Ницше и «Диаволом в монашеском куколе». Но, как почти что сказал Леонтьев: «Лучше кающийся развратник, чем святой атеист!»

#ПК_статья