Мистический анархизм Георгия Чулкова.

Серебряный век – это время, когда особенно ярко засверкали все грани русской жизни. Огненно-красным – революция и террор, чёрно-коричневым – индустрия и война, ослепительно белым – язык и культура. Это время, когда в головах уживался Маркс и Ницше, а мыслители грезили сектантскими утопиями и русификацией Марса.

Всё было странно, нелепо, сильно оторвано от реальной жизни, интеллигенция скакала на одной ноге от ивановской «Башни» до бердяевской «Ямы», не понимая, что вот-вот своим бешеным камланием она вызовет революционные громы, при первых раскатах которых многие шаманы попрячутся по заграницам, как испуганные зайцы.

Впрочем, из тех благословенных времён до нас дошли и просто милые вещи, например известное брачное объявление: «Поэт-безумец, мистический анархист, ходящий над безднами, призывает из далей ту, что дерзнет с ним рука об руку пройти житейский путь и познать все. Предложение серьёзно». Ныне эти слова стали мемом и не вызывают ничего, кроме усмешки, тогда как в начале ХХ века мистический анархизм был крайне популярен среди нигилистической русской молодёжи.

Его придумал писатель Георгий Чулков. Как и полагается молодости тех лет, он много читал, писал стихи, был русским дворянином и играл в Революцию, за что получил четыре якутских года, затем - Петербург.… В своих воспоминаниях «Годы странствий» Чулков описывал знакомство не только с Блоком и Андреевым, но и то, как за ним, ещё мальчиком, вокруг тела покойника гонялась сумасшедшая бабушка с огромным ножом:

«Два демона были моими спутниками с отроческих лет – демон поэзии и демон революции. Я всегда хмелел от песен Музы, и я всегда был врагом “старого порядка”».

Как тут не стать мистическим анархистом?

Он задумывался Чулковым, как преодоление «традиционной» анархистской мысли. В Бакунине ему не нравился пафос разрушения, Толстой не удовлетворял размытой любовью ко всему живому, а Кропоткин, Прудон и другие предлагали, на его взгляд, лишь сплошную социальщину. Разумеется, не обошлось и без критики Макса Штирнера, который когда-то своей радикальной книгой «Единственный и его собственность» провозгласил восстание индивида над всеми формами коллективной идентичности. Мир – это моя собственность, учил Штирнер, и молодые люди, остро чувствовавшие живую потребность в переоценке всех ценностей, верили немецкому философу, как пророку.

Тогда как Чулкову был чужд эгоизм, а хотелось Музыки, откровений, холмов с цветами, хотелось совместить план мистический и план социальный, где мистика - это душевные переживания, выливающиеся в Музыку, а Музыка (именно с большой буквы) – творчество, основанное на ритме. А что может быть ритмичнее биения человеческого сердца? И где в начале ХХ-го века билось русское сердце? Конечно, под ногами, в суглинке и чернозёме, поэтому в почти эсеровском духе Чулков заключал: «Очевидно, приходится обратиться к Земле».

В работе 1906 года «О мистическом анархизме» итогом стала простая формулировка Чулкова: «… под мистическим анархизмом я разумею учение о путях последнего освобождения, которое заключает в себе последнее утверждение личности в начале абсолютном».

Необходимо преодолеть соблазны аскетизма, отвернувшего Достоевского от мистики к охранительству, и не рассматривать анархизм, как самоцель, что погубило Бакунина. Вместе с тем мистический анархизм – это религиозное движение, ставящее себе целью полное преобразование мира. Ведь уникальная личность может сохранять свою самость лишь в постоянной борьбе с неидеальным, чужим миром. Обретающий себя индивид выступает противником массы и тем самым формирует новое общественное сознание.

То есть в проекте Чулкова, сочетавшего эротизм, мистику и политику, предполагалось физическое изменение тела посредством определённого испытания, которое, в итоге, избавит человека от смерти. Освобождение индивида происходило не из-за того, что ему давали в пользование шесть соток земли, а потому что он становился участником религиозной мистерии. Лучше всего это выражается в следующем авторском музыкальном отрывке:

«Мученики, сожигаемые на кострах, испытывали высокое блаженство… Эти «влюблённые» не только видели новый свет, они слышали новую музыку, «пение ангельское». И не эта ли музыка опьяняет нас, когда веют красные и черные знамена и баррикады обагряются жертвенной кровью?».

Конечно – наивно, конечно – пафосно, но ведь иначе и быть не могло. Не смотря на зрелость русской культуры, интеллигенция начала ХХ века переживала фатальный кризис, и в родовых муках пыталась соединить высокую городскую цивилизацию и традиционный русский мир. Шутка ли, ведь по переписи 1897 года, в городах жило лишь чуть больше 13% населения России. А у их невысоких стен колыхался стомиллионный крестьянский океан.

И не смотря на восточные примеси вроде дзен-буддизма, подобный поворот был невозможен без обращения к национальному, отчего религиозный анархизм Чулкова так не похож на современные чёрные симулякры. По-сути в мистическом анархизме отчётливо просматривался опять же мистический, но уже русский национализм. В этом нет ничего удивительного, т.к. уже тогда Андрей Белый выдвигал идею свериндивидуального начала, процветала мистическая соборность Вячеслава Иванова, искал русскую идею Бердяев, а мудрый Мережковский подытоживал: «И вот что ещё надо бы узнать: нет ли в глубинах русского народа сил, отвечающих нам. Нам нужно по-новому, по-своему «идти в народ». Я чувствую, как это трудно, почти невозможно, труднее, чем нигилистам. Но, кажется, этого не избегнуть».

А что вышло из опыта мистического анархизма?

Конечно же, ничего.

Да и не могло родиться что-то реальное из эстетической концепции, корни которой уходили не в общество заговорщиков, а в безобидные салонные кружки и «Башню» Вячеслава Иванова. Тем, кто взрывал бомбы, был неинтересен этакий анархический декаданс для молодых романтиков. Анархизм – это когда кишки наружу, а вы Музыка, Музыка... Смеялся над чудаком и Блок: «Выскочил Нулков. Приложился ухом к замочной скважине, слушая пророчества мистика-анархиста. Наскоро записывал в карманную книжечку, схваченный ужасом, и волоса его, ставшие дыбом, волновались: “Об этом теперь напишу фельетон я!”».

Но всё-таки это было славное, русское время. Невозможно представить, чтобы сейчас существовала какая-то политическая или визионерская группа, не просто нагло ассоциировавшая бы себя с русским миром, а ему соответствующая. А тогда, не смотря на разность и совершенно полярные взгляды, практически все силы болели русскостью. Каждая - по-своему. Революция – стихийно, порывисто, массово. Охранители – медвежьи, черносотенно, патриотически. Либералы – с хитринкой, собственнически, хозяйственно.

Но случилось так, что идеи Серебряного века суждено было похоронить тем силам, которым русская самость, не смотря на заигрывания марксистов с нею, была бесконечна чужда. После Октября Георгий Чулкова не захотел менять свои убеждения на пролетарский картуз, и писал, например, такие стихи:

Я не мирюсь с своей судьбою,
Мне душен полунощный плен.
Как очарован ворожбою
Тяжёлый камень белых стен!

И я от чар безумно тихо
Изнемогаю и клонюсь...
И в лунный морок злое лихо
Ведёт кладбищенскую Русь.

Ужели, Русь, погибнем вместе -
Я пленник, ты, страна моя,
Подобная слепой невесте,
В глухую полночь бытия.

И хотя Георгий Чулкова избегнул пули и лагерей, к расстрельной стенке поставили не самого мистического анархиста, а его творчество. При советской власти он затаился, писал либо отстранённо, либо в стол, где и нашли его повесть «Вредитель» о подпольном противостоянии не только коммунистам, но и об ядовитой полемике с Серебряным веком. Как это часто бывает у натур чувственных и впечатлительных, под конец жизни Чулков сильно разочаровался в былых идеалах. А мистический анархизм, оторванный от национальных корней, ныне стал игрушкой убогого new-age и неформальных подростков, которые и знать не знают о том, кто такой был Георгий Чулков.

#ПК_статья