Ровно девяносто четыре года назад был расстрелян поэт Николай Гумилёв.

С детства мы вскормлены историями о неистовом Гумилёве, бесстрашном поэте-воине, который покорял чужие континенты и дамские сердца. Вокруг Гумилёва сложился страстный миф, где пенятся пышные домыслы: практически русский фашист, ненавидел большевиков, конкистадор-первооткрыватель... Но это только часть правды. Георгий Иванов, лучший поэт русской эмиграции, как-то спросил Гумилёва понравилась ли ему Сахара. Поэт безразлично ответил:

— Я не заметил ее. Я сидел на верблюде и читал Ронсара.

Что это? Рисовка? Эпатаж? Ведь все мы помним апокалиптическую концовку стихотворения «Сахара»:

…И, быть может, немного осталось веков,
Как на мир наш, зеленый и старый,
Дико ринутся хищные стаи песков
Из пылающей юной Сахары.

Средиземное море засыпят они,
И Париж, и Москву, и Афины,
И мы будем в небесные верить огни,
На верблюдах своих бедуины.

И когда наконец корабли марсиан
У земного окажутся шара,
То увидят сплошной золотой океан
И дадут ему имя: Сахара.

Поэт всё-таки заметил вечность жёлтых песков. Но тогда получается, что Гумилёву, как художнику, было свойственно позёрство. Позже, уже во время Великой войны, Гумилёв в полной военной форме посещал поэтические гулянки в «Бродячей собаке», где слегка снобистски смотрел на писателей, откосивших от службы. Если на Западе куча интеллектуалов отправилось на войну, хоть Витгенштейн, хоть Маринетти, немецкие интеллектуалы, итальянские футуристы, французские правые, да десятки их, то в России это были единицы – Лившиц, Гумилёв, Степун. Всё. Поэтому Гумилёв имел полное право презрительно смотреть на товарищей по цеху, отсиживающихся от фронта по тылам и кабакам. Надменность вообще была его характерной чертой.

Но откуда она взялась у Гумилёва, человека хилого, болезненного, некрасивого?

В жизни он был даже уродлив: «Внешность Гумилева тогда показалась мне странной до уродства. Он действительно был очень некрасив …», как писал Иванов. Но ещё в гимназии, увидев молодую Ахматову, будущий поэт покорил её не красотой, а напористостью. Пробивать себе путь, как горный поток, вот кредо Гумилёва! Но рано или поздно горная речка успокаивается и сбегает на равнину. Эту двойственность трудно прочувствовать, но если подняться вверх по течению, то можно увидеть, как вновь закипают воды…

"Подняться" до вершин Гумилёва помогает всё тот же Георгий Иванов:

«Гумилев говорил, что поэт должен "выдумать себя". Он и выдумал себя, настолько всерьез, что его маска для большинства его знавших (о читателях нечего и говорить) стала его живым лицом. Только немногие близкие друзья знали другого Гумилева – не героя и не африканского охотника. Конечно, чтобы представить себе его настоящий облик, надо знать обоих – и выдуманного, и выдумавшего».

Итак, за константу взята игра. Гумилёв играл, причём играл виртуозно, как настоящий маэстро. Пожалуй, концерт длинною в жизнь, начался с восьмилетнего возраста, когда Николай стал писать стихи и прозу. Но первый самостоятельный этюд он играет в двадцать один год, уже являясь достаточно известным молодым поэтом. Гумилёв тайком от родителей совершает путешествие в Африку. Это первая его экспедиция. Друзья поэта через определённые промежутки времени отсылают ничего не подозревающим родителям написанные заранее письма. А сам Гумилёв с восторгом вступает на русский путь бродяжничества – лежит в трюмах пароходов, общается со странниками-каликами, снимается с транспорта за безбилетный проезд… и всё ради тайн зелёного континента.

Гумилёв не был расистом, наоборот, болел неизведанной девственной Африкой, откуда привозил трофеи, взятые в местных войнах. К негритянскому племени он относился как истинный европеец. Если требовалась послушность, мог огреть плёткой, а если нужна была практичность, составить мобилизационные листки для того, чтобы эфиопские солдаты поучаствовали в бойне Первой мировой. Встречаются у поэта в африканском периоде и типично колониальные черты, хотя не меньше и уважительных. Он пишет, что Африка: «ждет именно гостей и никогда не признает их хозяевами», но с упоением вмешивается в тяжбы местных царьков, и даже сколачивает отряд из негров, которые во время похода задорно пели:

Нет ружья лучше Маузера!
Нет вахмистра лучше Э-Бель-Бека!
Нет начальника лучше Гумилеха!

А может то просто миф? Как и предполагало жизнетворчество Серебряного века? И ничего подобного не было? Ах, ну право, какая разница! Сформировавшись под сильнейшим влиянием Д’Аннунцио, Гумилёв, как и его поэтический наставник, болел героикой войны. Если итальянские футуристы практически поголовно отправились на войну, то их русские коллеги никогда не разделяли патриотический пыл латинян. Поэтому фигура Гумилёва, ратника второго разряда, забракованного на медкомиссии, но всё-таки ушедшего на войну, в истории отечественной литературы выглядит, как сияющий миф. В его власти оказался советский традиционалист Елисеев: «Поэзия Гумилёва – это поэзия воина. Он идеализирует войну, причём идеализирует в прямом смысле слова, показывая её как религиозно значимое действо».

Это восторженный, напыщенный подход, свойственный людям, которые знают про Консервативную революцию. Не зря Елисеев сравнивает Гумилёва с Юнгером. Представляется, что это всего лишь красивое заблуждение. Юнгер понимал войну, как средство для мобилизации буржуа, которые в окопах приобретают принципиально новые качества, рождая фронтовое братство, солдатскую корпорацию, пример самоорганизации нового индустриального мира. В начале ХХ в. политика рождалась не в парламентах, а в окопах. Для Гумилёва война – это возможность заявить о себе, закурить папироску под пулемётным огнём и небрежно спрыгнуть в окоп. Как в начале фильма «Прекрасный жигало – несчастный жигало» с нарциссом Дэвидом Боуи. Вот так надменно воспринимал войну и Гумилёв, а потом, приезжая на побывку в Петербург, безразлично читал:

Как гурия в магометанском
Эдеме в розах и шелку,
Так вы в Лейб-Гвардии Уланском
Ее Величества полку.

Где тут военная мистика? Где религия? Нет, война, перерастая в скучную позиционную стадию, теряет для Гумилёва былой блеск. Одно дело скакать на коне и рубить шашкой, а другое сидеть под артобстрелом в вшивых окопах. Снова ярко мелькает двойственность Николая Степановича. В конце войны Гумилёв оказывается в Англии, а в 1918-ом возвращается в Россию. Ему очень хочется посмотреть на страну советов, что тоже идёт в разрез с известным мнением о том, что поэт до колик ненавидел коммунистов.

Нет, всё не совсем так.

Если бы Гумилёв хотел, то в 1918-ом вернулся бы не в Петербург, к большевикам, а в Крым или Одессу, к белым. Но поэт не захотел примыкать к белым и вести вооруженную борьбу с большевиками. Почему? Путь Гумилёва – это путь одиночки, что перед смертью привело его к горькому раскаянию, которое он заявил Иванову: «Как я завидую кирпичикам в стене - лежат, прижавшись друг к другу, а я так одинок».

Гумилев, попав в Петербург и всю жизнь живший на ренту, полагает, что теперь он должен зарабатывать литературным трудом. Для этого он идёт на сотрудничество с большевиками. Замутив небольшой переворот, Гумилёв занял место Блока на посту председателя Петербургского союза поэтов. Знавший Гумилёва Ходасевич описывал это следующим образом:

«Переворот совершился как-то странно – повестки были разосланы чуть ли не за час до собрания, и далеко не все их получили. Все это мне не понравилось, и я сказал, что напрасно меня выбрали, меня не спросив. Мандельштам стал меня уговаривать "не подымать истории", чтобы не обижать Гумилева. Из его слов я понял, что "перевыборы" были подстроены некоторыми членами "Цеха", которым надобно было завладеть печатью Союза, чтобы при помощи ее обделывать дела мошеннического и коммерческого свойства. Для этого они и прикрылись именем и положением Гумилева. Гумилева же, как ребенка, соблазнили титулом председателя».

И тут тоже – ребенок, соблазн, подражание. Всё та же игра. Гумилёв рассматривал большевистский Союз как будущий поэтический интернационал, который сможет управлять Вселенной. Также конкистадор сотрудничал с Максимом Горьким, работал в структурах Балтфлота, Пролеткульте… и при этом, конечно же, ненавидел большевиков. Но ненавидел по-своему, с надменной королевской гордостью, по-гумилевски. Так, как эфиопский негус ненавидит поданных, которые ему не ровня с рождения. Гумилёв воображал себя северным рыцарем, а тем не пристало скатываться на уровень черни. Такая ненависть даже интересна, ей хочется соответствовать, чего не скажешь о современных антибольшевиских настроениях, которые больше всего напоминают женские месячные.

И снова выходит, что Гумилёв не такой уж и ярый противник коммунистов. По-крайней мере он признает, что это сильный, достойный соперник. Иначе как бы красные взяли власть? Гумилев, как Янус, имел как минимум два лица. Обделённый природой, он с детства решил завоевать её активной жизнью. Активность предполагает действие. Был ли Гумилев революционером? Об этом, как и о подробностях его смерти, нет достоверных свидетельств, но можно вспомнить отрывок из его знаменитого стихотворения:

Человек, среди толпы народа
Застреливший императорского посла,
Подошел пожать мне руку,
Поблагодарить за мои стихи.

Гумилев гордится, что его стихи читают террористы. И это при том, что он крестился на каждую церковь! Он был истовым монархистом, но в том смысле, что видел в монархе абсолютного сюзерена, ради которого можно завоевать непокорный континент. Монарх для Гумилёва не просто владетель страны, не хозяин государства, а непременно король Артур, который получается рыцарям-министрам совершать подвиги. Возможно, в этой пафосной героике поэт сближался с модернистскими политическими течениями Европы. Большевистский критик Селивановский даже называл Гумилёва фашистом.

Это, разумеется, вздор, так в 1921 году Одоевцева приводит слова Гумилева, когда дело коснулось войны с Германией: «Так, он предвидел новую войну с Германией и точно определял, что она произойдет через двадцать лет <…> И на этот раз мы побьем немцев! Побьем и раздавим!»

Следом она добавляет, что Гумилёв предчувствовал появление тоталитаризма:

«— Вот, все теперь кричат: Свобода! Свобода! а в тайне сердца, сами того не понимая, жаждут одного — подпасть под неограниченную, деспотическую власть. Под каблук. Их идеал — с победно развивающимся красными флагами, с лозунгом «Свобода» стройными рядами — в тюрьму. Ну, и, конечно, достигнут своего идеала. И мы и другие народы. Только у нас деспотизм левый, а у них будет правый. Но ведь хрен редьки не слаще».

Помилуйте, какой фашист? Для Гумилева он хрен. Или редька. Свобода, путь одиночки – вот его стезя.

Гумилев вообще плохо разбирался в политических течениях. Они были ему не особенно интересны. Февраль семнадцатого он провел практически не выходя из своей квартиры. Опять же, творчество Гумилёва считается чуть ли не ницшеанским, хотя это, конечно же, только часть правды. Достаточно вспомнить предсмертную повесть Гумилёва «Весёлые братья». И хоть у главного героя этнографа Мезенцова с собой находится именно томик Ницше, он лишь маленький чеховский человек, который несмело изучает народную правду. А она с драконами, сектами, разрушительным планом по изменению мира...

Здесь Гумилев открывается с совсем неожиданной стороны. Его принято считать поэтом-аристократом, что тоже верно, но только в том случае, если читать Николая Степановича выборочно. А тут предмет его интереса толпа, скрытые народные силы, то самое мужицкое царство. Не иерархия, не солнце героев, а низкий коллективный гул, что лесным колоколом звенит в дубравах и страшной немотой наваливается на Русь. Стоит обратиться к поэме «Мужик», по своей сути абсолютно революционной:

В чащах, в болотах огромных,
У оловянной реки,
В срубах мохнатых и темных
Странные есть мужики.

Эти мужики, как в «Веселых братьях» идут в столицу, где во главе с Распутиным пленяют царицу. Это показывает, что Гумилев воспринимал Октябрь как наступление страшного, но такого притягательного, неотвратимого нового порядка. Поэтому стоит ли удивляться его расстрелу большевиками? Нельзя сказать кощунственно, что Гумилёву повезло. Быть может, он не хотел смерти, не искал её, как это может показаться, если смотреть на дело выбитым глазом Аннунцио. Вспомним Ходасевича:

«Потом Гумилев стал меня уверять, что ему суждено прожить очень долго — "по крайней мере до девяноста лет". Он все повторял: - Непременно до девяноста лет, уж никак не меньше».

Хотя душа поэта потёмки, и Гумилёв, как опытный паяц конструировал свою жизнь, которая, конечно же, должна была кончиться жертвенной смертью. Интересно, читал ли стихи Гумилёва Юкио Мисима? Гумилева убили в конце августа 1921-го. В начале августа этого же года умер Блок. Великие поэты презирали друг друга. Великая эпоха любила их обоих. Любила страдальческого, замкнутого Блока и любила восторженного ребёнка с синими, как абиссинское небо, глазами. Да, Гумилёв это именно ребёнок. Почему? Ходасевич в «Некрополе» очень четко подмечает его суть:

«То же ребячество прорывалось в его увлечении Африкой, войной, наконец — в напускной важности, которая так меня удивила при первой встрече и которая вдруг сползала, куда-то улетучивалась, пока он не спохватывался и не натягивал ее на себя сызнова. Изображать взрослого ему нравилось, как всем детям. Он любил играть в ,,мэтра", в литературное на-чальство своих "гумилят", то есть маленьких поэтов и поэтесс, его окружавших. Поэтическая детвора его очень любила. Иногда, после лекций о поэтике, он играл с нею в жмурки — в самом буквальном, а не в переносном смысле слова».

А знаете что самое интересное?

Мы ведь как раз и любим такого Гумилёва. Любим того замечательного человека, что став взрослым, сохранил в себе ребёнка. И как ребёнок мечтает побывать в Африке и на войне, так и Гумилев с улыбкой осуществляет эти начинания. Как ребёнок влюбляется в каждую девочку, что подарила ему застенчивый взгляд, так и любовным победам Гумилева нет числа. Что удивительно – ведь он любил этих женщин, а не обманывал их! Так может любить только поэт от Бога. Какое счастье, любить искренне, пусть и всего несколько дней. Гадкий лебедь Гумилёв добился всего о чем каждый из нас мечтал в детстве. Вместе с тем, Гумилёв исполнил благородное детское желание защищать слабых и всегда стоять за справедливость. Чем не русская национальная идея? И пусть справедливость теперь с тёмной русской силой, пришедшей в Петербург с Распутиным, Гумилев всё равно поддерживает её:

В диком краю и убогом
Много таких мужиков.
Слышен по вашим дорогам
Радостный гул их шагов.

Мужики убили Гумилёва. Но, возможно, он был этому рад. Как бывает рад мальчишка, когда назло самому себе оказывается прав. И как тут напоследок не вспомнить бессмертные гумилёвские строки:

И УМРУ я не на постели,
При нотариусе и враче,
А в какой-нибудь дикой щели,
Утонувшей в густом плюще,

Чтоб войти не во всем открытый,
Протестантский, прибранный рай,
А туда, где разбойник, мытарь
И блудница крикнут: вставай!

Вставай, Николай Степанович! Вставай поскорей! Мы тоже в душе остались детьми. И мы обязательно исполним твою мечту и полетим на Венеру. Там — целая неизведанная планета. Там наша русская берлога.

#ПК_статья #ПК_дата #ПК_стихи