Сегодня Егору Летову исполнилось бы пятьдесят один. Конечно же он здесь, с нами, а не в червивой могиле. Летов не умер хотя бы потому, что мы вспоминаем его слишком часто, не даём музыканту уйти в тень, которую отбрасывает пластмассовый небоскрёб. Возможно благодаря Летову одноразовый мир победил не до конца, оставил людям крохотную щёлочку в иное, откуда поддувает ветерком свободы. Собственно, гений Летова в том, что он чувствовал колебания этого ветра и ловко набрасывал его на струны.

Летов – это скиф. Даже физиогномически видно, что он, лениво потянувшись, спрыгнул к нам из скифо-звериного орнамента. Он голубоглазый степняк, несущийся на музыкальном коне по глухому миру. У Летова аккуратные ноздри кочевника, и нос, напоминающий дверной ключ. Им как будто можно открыть какую-то дверь. В минуты концертного исступления Летов и становился проводником в потусторонний мир, где веют те самые ветра свободы. Оттуда – Летову, от Летова – нам. Это понимает каждый, кто вживую слушал песни ГрОба. Даже говнари. Не зря после 2008-го главной болью неформальных подростков было то, что они так и не успели воочию увидеть камлание Летова. Я даже знаю человека, который после смерти Летова молчал полгода, как какой-нибудь христианский подвижник.

Но Летов – это явление, а не патлатый алкоголик. Его оккультная говно-гитара издавала режущие отвратительные звуки не потому что Летов не умел играть, а потому что он хотел играть именно так. Летов при всей своей ранней какофонии, потрясающе мелодичный музыкант, для чего достаточно послушать последний альбом «Зачем снятся сны?» или чистый звук «Музыки весны». К сожалению, этой тонкой грани не поняло множество «летовцев», которые тупо дербанили в подвале струны и орали бессвязную метафизику.

А ГрОб вполне успешно выходил в Европе, особенно во Франции, но группа отказалась от зарубежных гастролей, потому что в Европе Летова, по его словам, воспринимали как экзотику, аборигена с гитарой, в лучшем случае, как такого постмодернистского стебуна, пересмешника, который гитарным раздраем уничтожает музыкальные устои. До конца поняли Летова только в России и то – после смерти. Сергей Калугин даже назвал его святым, поставив Летова в один ряд с Франциском Ассизским.

Но это Калугин. Ему можно такое говорить, а нам бы описать Летова как что-то понятное, общее. Не зря же его слушают как гопники во дворе, так и преподаватели университетов. Наверное, музыка Летова это какое-то религиозное действие. С одной стороны, творчество Егора можно любить, потому что ты перечитал гору литературы, образован, чувствуешь все аллитерации и кайфуешь потому, что видишь за строчкой спрятанный культурный подтекст. Такой чистый постмодернизм: человек получает удовольствие не от самого текста, а от его разгадки. А с другой стороны, в музыку Летова можно просто ВРУБАТЬСЯ. Не понимая, не рефлексируя, вообще проявляя минимум интеллектуальных усилий, а как сёрфер скользить по волне, отдаваться шаманскому трансу, отделять тело от мыслей, интуитивно чувствуя, что тебя дрючит не от трёх дворовых аккордов, а от нечто жуткого и сладкого. Это, конечно, высокая культура. Но, опять же, отсюда и выросли две достаточно порочные генерации: умствующие дебилы, которые используют тексты Летова для подчёркивания своей элитарности, и обрыганы, которым ГО нравится потому что там поют про говно и письку.

Хотя Летов очень большой поэт. Возможно даже великий. По крайней мере, многие его стихи можно читать отдельно от аккомпанемента, т.е. автор не подгонял их под музыку, а сочинял музыку под стихи. Это признак хорошего музыканта, и ещё раз доказывает литературоцентричный характер русской культуры. А вообще Летов очень напоминает Есенина. Естественно, не только пьянством, а метафоричным стилем. Метафора – это троп, переносящий значение одного предмета на другой. Как правило, метафоричность поэзии указывает на текучее, расплавленное состояние мыслей автора. Он в постоянном поиске, он говорит разные вещи, вроде бы противоречит сам себе, но пытается найти себя через бесконечный и сменяющийся ряд образов. И если у Есенина они практически всегда прекрасные, сильные, очень точные, как будто снятые у нас с языка («Покатились глаза собачьи/Золотыми звездами в снег»; «Скоро белое дерево сронит/Головы моей желтый лист»), то метафоры Летова неожиданные, взятые не из человеческой литературы, а вот из того самого чужого мира. В книжках такого не подсмотришь. Ну, например: «Трогательным ножичком пытать свою плоть». Что это такое? Что за трогательный ножичек? Острый, стальной… ещё куда ни шло, но трогательный!? Да как ты не силься – не поймёшь. Или вот, дальше, буквально следующая строчка: «До крови прищемить добровольные пальцы». Добровольные пальцы? Как пальцы могут быть добровольными? Даже людям, привыкшим вольно обращаться с метафорой, такая лихость кажется странной. А Летову нормально. У него получается объединить безумные метафоры в энергетический вектор, который, если упрётся вам в грудь, вышибет всё дерьмо из сердца. Те, кто пытается доказать, что такие бессвязные фразы можно составлять с помощью компьютера или от балды, садятся в лужу: у них не выходит, как не старайся. Не торкает, не схватывает за грудки. А разгадка, думается, очень проста и связана с тем, что Летов мог легко писать понятные стихи, но не всегда хотел это делать. Это как с его музыкой, которая болеет холерой и сифилисом на первых альбомах и породнилась с Богом на итоговом «Зачем снятся сны?».

А человеку, который в теме, достаточно скользнуть взглядом по строчкам «Кому нужен ломтик июльского неба?» или «А небо всё точно такое же как если бы ты не продался» и всё станет ясным. Больше никаких вопросов возникать вообще не должно. Ясно же – перед нами гений, поэтому надо сесть в сторонке и послушать его. Вот Сергей Калугин так поступил и услышал с того света летовский напев:

— Ласточки, цветочки, птички, тополя,
Над моею крышкой — чёрная земля...

#ПК_статья #ПК_музыка #ПК_дата