Сегодня очередная годовщина расстрела барона Унгерна. Если написать о нём большой текст, на правах хрюши-повторюши включиться в унгериаду, разработанную Пелевиным и законченную Дугиным, то можно снискать почёт и уважение. Неистового барона, грозу большевиков и освободителя Монголии, до сих пор любят многие. Но кажется, что эта любовь несколько странная. И вот почему.

Кто же такой Унгерн? Как и о всякой мифологической фигуре, сказать что-либо наверняка о Чёрном Бароне затруднительно. Он сознательно окутывал свою жизнь туманом, через который трудно было пробиться как взгляду современников, так и историкам. Барон фон Унгерн-Штернберг родился в 1885 году и происходил из древнего рода балтийских немцев, основы романовской аристократии. Поведением с детства отличался своевольным, на Русско-Японскую войну не поспел, с сослуживцами не больно-то ладил, отчего ещё до начала ПМВ уехал в составе русской экспедиции в Монголию, чтобы помочь тамошней национал-освободительной войне против Китая. Экспедиция не особенно выгорела, но наступил 1914 год. Во время Великой войны воевал чрезвычайно храбро, заработал несколько наград, пять раз был ранен, но отличался диким нравом. Однажды Унгерн напился, затеял ссору с сослуживцем и получил удар шашкой по голове. Шрам от дуэли постоянно мучил дворянина головными болями. Другой барон, знаменитый Пётр Врангель, так описывал Унгерна:

«Среднего роста, блондин, с длинными, опущенными по углам рта рыжеватыми усами, худой и изможденный с виду, но железного здоровья и энергии, он живет войной. Это не офицер в общепринятом значении этого слова, ибо он не только совершенно не знает самых элементарных уставов и основных правил службы, но сплошь и рядом грешит и против внешней дисциплины и против воинского воспитания – это тип партизана-любителя, охотника-следопыта из романов Майн-Рида. Оборванный и грязный, он спит всегда на полу, среди казаков сотни, ест из общего котла и, будучи воспитан в условиях культурного достатка, производит впечатление человека совершенно от них отрешившегося. Тщетно пытался я пробудить в нем сознание необходимости принять хоть внешний офицерский облик».

То есть перед нами не офицер, не вытянутый во фрунт поручик, обитающие на балах и в великой русской литературе, а дикий степняк, как будто случайно попавший на службу к Белому Царю. Ему бы конского мясца тонкий ломоть, и Луну – ещё тоньше над головой, а тут устав, форма и, вы подумайте, дисциплина! Когда говорят об азиатской сущности России, обычно вспоминают раскосого мужичка на кривых ножках, который щёлкает тёмными глазками и достаёт топор, чтобы раскроить голубоглазому барину череп. В реальности же всё иначе – чарующим Востоком, грозной Азией, караванами, степями, буддизмом и соколиной охотой, заинтересовался абсолютно северный человек, человек германского происхождения и аристократической, европейской культуры.

К Октябрьской революции, Унгерн с не менее известным атаманом Семёновым оказывается в Забайкалье, где занят формированием национальных частей для борьбы с коммунистами. В белой армии Семёнова был даже еврейский полк: туда шли служить евреи-добровольцы со всей Сибири и Дальнего Востока, будучи измученными этническими погромами со стороны большевиков, зелёных и белых. Также казаки стали формировать национальные части из местных бурят, монголов и татар. В Забайкалье вообще сложилась интереснейшая этническая ситуация. Казаки породнились с бурятами и монголами, взяли себе лучшие пастбища и земли, а русские крестьяне-переселенцы коренное население не очень-то жаловали. Крестьяне поддержали революцию и большевиков, а вот азиаты с казаками выступили против неё. У того самого большевика-дворянина Лазо, которого по легенде японцы сожгли в топке паровоза, в ходу был лозунг: «Грабь тварей!», где под тварями подразумевались буряты. Крестьяне, сражавшиеся за красных, презрительно говорили про иную, белую сторону: «Как я встану рядом с ясашным?». Белые же казаки уважали инородцев, были с ними породнены и не хотели отдавать свои выгоны бедным русским переселенцам. Поэтому Унгерну и пришлось в 1917 году опираться в своей деятельности на инородцев – местные русские были за аграрную революцию.

Позднее под власть Унгерна попала Даурия, где он и стал сколачивать свою Азиатскую конную дивизию. Тогда Унгерн вёл жизнь феодала, по ночам демонической тенью скакал по сопкам, добывая пропитание себе и отряду с помощью грабежей. Даурия попала к нему во власть не из-за каких-то выдающихся военных успехов, просто большевикам пока не было дела до Забайкалья, а как только их основные силы пришли в далёкий край, то Унгерн отступил в Монголию.

Та находилась в китайской оккупации. Унгерн ещё до Первой Мировой мечтал восстановить в Монголии теократическую монархию, но теперь к мечте барона прибавилось ещё кое-что. Он планировал возродить империю Чингис-хана, собрать в кулак всё могущество жёлтой расы и лавиной обрушиться на Запад, уничтожая революцию и возрождая рыцарскую иерархию. Буржуазность, мещанство, представительскую демократию, социализм – это всё Унгерн ненавидел лютой ненавистью и жаждал построить на их обломках огромное государство-империю, имеющую границу только у Божьего престола.

В Монголии Унгерн с соратниками одержал свою единственную большую победу – взял столицу Ургу и освободил местного теократа, лидера монгольских буддистов хана Богдо VIII. Штурм города был блестящим, а превосходящие по численности китайские войска оказались наголову разбиты. Причём до нас дошла быль-легенда о том, как Унгерн бесстрашно посетил ещё китайскую Ургу:

«В один из ярких, солнечных зимних дней барон, одетый в своё обычное монгольское одеяние — в красно-вишнёвый халат, в белой папахе, с ташуром в руках, просто въехал в Ургу по главной дороге, средним аллюром. Он побывал во дворце главного китайского сановника в Урге, Чэнь И, затем мимо консульского городка вернулся в свой стан. На обратном пути, проезжая мимо тюрьмы, он заметил, что китайский часовой здесь мирно спал на своём посту. Это нарушение дисциплины возмутило барона. Он слез с коня и наградил спавшего часового несколькими ударами плети. Проснувшемуся и страшно испуганному солдату Унгерн пояснил по-китайски, что часовому на карауле спать нельзя и что он, барон Унгерн, наказал его за это. Затем он сел снова на лошадь и спокойно поехал дальше. Это появление барона Унгерна в Урге произвело колоссальную сенсацию среди населения города, а китайских солдат повергло в страх и уныние, внушив им уверенность, что за бароном стоят и помогают ему какие-то сверхъестественные силы…»

Но Унгерн оказался для населения Урги ещё хуже, чем китайцы. Первым делом в городе прошёл еврейский погром. Унгерн зачем-то вырезал богатых евреев, укрывшихся в Маньчжурии от большевиков и щедро спонсировавших Белую Армию. Всего в репрессиях погибло около тысячи человек, причём в основном русских, которых Унгерн счёл революционерами и сторонниками коммунистов. Кстати, антисемитские взгляды Унгерна (из приказа №15: «Комиссаров, коммунистов и евреев уничтожать вместе с семьями») никак не мешали ему прекрасно вести дела с евреями. При Унгерне был помощник, некий крещёный еврей Вольфович, который сбывал захваченные в Монголии трофеи в Китае. А пока комендантом Урги был назначен такой одиозный человек, как подполковник Сипайло, отличающийся ещё более суровым нравом, нежели сам барон. Это был, без преувеличения, монстр.

Физически слабый, дефективный, из бывшей семёновской контрразведки, Сипайло любил только одно – убивать. Он лично душил людей, женщин перед казнью насиловал (в том числе изнасиловал и убил племянницу Семёнова), использовал яды, отрубал головы, вырезал на теле ремни, в общем, использовал весь богатый арсенал европейских и азиатских пыток. Сипайло (от одной фамилии дрожь пробирает) казнил сослуживцев, русских офицеров, большевиков и евреев, эсеров и всех, кто не нравился ему и Унгерну. Казни с сожжением, обливанием на морозе ледяной водой, отрезанием голов, да и более жестокие пытки – это всё дело рук Сипайло с подручными. Унгерна же от пыток кривило – по воспоминаниям, он никогда не спускался в пыточный подвал и с удовольствием только отдавал приказы о чьей-либо казни. Кстати, у Сипайло был помощник, денщик барона Евгений Бурдуковский. Гуран-полукровка о котором ненавистник Унгерна, колчаковский офицер Волков писал: «Хриплый голос, рябое скуластое лицо, узкие глаза-щели, широкий рот, проглатывающий за раз десяток котлет и четверть водки, монгольская остроконечная жёлтая шапка с висящими ушами, монгольский халат, косая сажень в плечах и громадный ташур в руке».

Весной 1921 года Унгерн организует освободительный поход в Россию. Цель – смести революцию, уничтожить капитализм и рынок, торговцев и евреев, советы и коммунистов, и основать на месте демократическо-социалистической клоаки великую кочевую империю, которую когда-то создал Чингис-хан. Причём всё это обуславливалось божественным предопределением. Походный приказ №15 гласил: «Мера наказания может быть лишь одна — смертная казнь разных степеней. Старые основы правосудия изменились. Нет «правды и милости». Теперь должны существовать «правда и безжалостная суровость». Зло, пришедшее на землю, чтобы уничтожить Божественное начало в душе человеческой, должно быть вырвано с корнем….. Народами завладел социализм, лживо проповедывающий мир, злейший и вечный враг мира на земле, т. к. смысл социализма — борьба. Нужен мир — высший дар Неба. Ждет от нас подвига в борьбе за мир и Тот, о Ком говорит Св. Пророк Даниил (гл. XI), предсказавший жестокое время гибели носителей разврата и нечестия и пришествие дней мира…». Дальше Унгерн цитирует Библию, где находит пророчество о новом Белом Царе, то есть даже стратегию барона определяла религия. Но как только Унгерн вторгся в Советскую Россию, то практически сразу был разбит, а вскоре революционная Красная Армия взяла и Ургу. После военных неудач Унгерн был предан своими же войсками, связан бурятами и передан красным. Те устроили в Новониколаевске публичный суд, на котором барон держался более чем достойно (есть мнение, что он сжевал свой Георгиевский крест) и был расстрелян.

С тех пор миф о Чёрном Бароне начал бурно развиваться. Его называли богом войны, Махакалой, рыцарем Тибета. Унгерн считал, что жёлтая раса ещё не утратила потенции и может остановить деградацию европейцев. Разумеется, посредством священной расовой войны с белыми. То, что религиозный мыслитель Владимир Соловьёв считал Концом Света, Унгерн полагал тем, что ещё может его спасти. До сих пор популярны мистификации польского журналиста Фердинанда Оссендовского или фантазии Александра Дугина, мол, когда Унгерн окунал провинившегося на морозе в воду и оставлял его на ветру – это древняя шаманская практика по сушке одежды жаром собственного тела. Надо сказать, что Унгерн сам был человеком крайне мистическим. Он носил жёлтый монгольский халат с генеральскими погонами. Использовал свастику вместе с геральдическим двуглавым орлом. Принял буддизм, но не отказался и от христианства, являя собой прообраз new-age с темой, что все дороги ведут к истине. Унгерн добавил к лику Спаса Нерукотворного чёрную свастику, рядом с которой было написано: «Съ нами Бгъ». Вот что писал о религиозных взглядах Унгерна его начальник Семёнов: «Спор между людьми, как служителями религий, так и сторонниками того или иного культа, не имеет ни смысла, ни оправданий, ибо велика была бы дерзновенность тех, кто осмелился бы утверждать, что только ему открыто точное представление о Боге. Бог – вне доступности познаний и представлений о Нём человеческого разума». Неслучайно, что Унгерн и стал так популярен именно в эпоху постмодерна, да и первым его популяризовал самый известный российский постмодернист Виктор Пелевин.

Но дело даже не в этом. Это всё мелочи. Поговорим о другом.

Кто любит барона Унгерна?

Евразийцы и национал-большевики, национал-социалисты и эзотерические гитлеристы, часть русских националистов и часть же белогвардейцев-реконструкторов. А что такое барон Унгерн? Это храбрый одиночка, воспользовавшийся годами смуты, чтобы осуществить свою странную, на грани болезни мечту – покарать западный мир с помощью орд Востока. Уничтожить заразу революции и демократии, восстановив на престолах традиционную веру и традиционных же правителей. Что это нам напоминает?

А это нам напоминает ИГИЛ. Исламское Государство Ирака и Леванта.

Унгерн не очень-то пёкся о России или Монголии, а мечтал возродить Срединное Азиатское Государство – чем не «штаты» Ирака и Леванта, отвергающие все современные границы? Хотел Унгерн покарать Европу? Хотел точно также, как сегодня хочет этого ИГИЛ. Опирался Унгерн в своей борьбе на инородцев, на татар, японцев, бурятов, монгол, эвенков и другие азиатские народности? Да точно также, как ИГИЛ сегодня мобилизовал против европейцев смуглых суннитов и негров. Руководствовался Унгерн буддийской эсхатологической доктриной, где в Шамбале должна состояться финальная битва с безбожниками? Да, как и ИГИЛ, сражающийся для того, чтобы настала последняя битва с крестоносцами, а с неба сошёл пророк Иса с огненным мечом. Хотел Унгерн возродить времена истинных царей? Аналогично ИГИЛ верит во времена праведных халифов. Основу армии Унгерна составляли кочевники, как и на Ближнем Востоке, где ЗУ-23, поставленная на пикап, является тем же железным конём. В войске Унгерна отрезались головы, четвертовались свои и чужие, вырывались языки? Кинематограф ИГИЛ-а все успели посмотреть. Как Унгерн не был традиционным христианином или буддистом, так и ИГИЛ это не совсем традиционный ислам. Даже в беспощадной войне с алкоголем Унгерн напоминает исламистов. И так далее. И тому подобное.

Хотя есть и существенная разница. Если ИГИЛ добился ошеломляющих военных успехов, то на счету Унгерна всего одна крупная победа – взятие Урги.

Унгерн – это что-то вроде генерала Голого Зада из Либерии, который с удовольствием пожирал своих врагов. Унгерн – это сомалийский пират, несущийся на лодке, чтобы взять штурмом богохульный танкер западной транскорпорации. Унгерн – это боец сирийского ополчения Шабиха, отрезающий суннистские яйца. Унгерн – это Боко Харам. Унгерн – это белый большевик. Невозможно любить Унгерна и не любить перечисленных персонажей. Это нарушение формальной логики. Увлечение бароном Унгерном – это тайное увлечение идеей большевизма и религиозного фанатизма, в чём многим стыдно признаться. Не зря Ленин боялся на Дальнем Востоке не атамана Семенова, гораздо более вооружённого и опасного, а Унгерна. Потому что Семёнов обычный солдат на обычной войне, а Унгерн это большевик наоборот, который сражается в эсхатологическом порыве, сражается за неосуществимую религиозную утопию всеми доступными ему средствами. Для него и большевизм религия, только негативная, дьявольская, отчего против неё нужны не армии с дивизиями, а Крестовый Поход. Потому для Ленина Чёрный Барон – это угроза, а Семёнов – нет. Но спроси какого-нибудь поклонника Унгерна, у которого вместо зрачков Чёрное Солнце, что он думает по поводу ИГ, как он ответит, что это враги нашей цивилизации. Спроси Александра Гельевича про ИГ, а он с ненавистью расскажет про США, которые их создали…

Нет, дорогие мои, вы ничего не поняли в неистовом бароне. Сегодня бы он принял не буддизм, смешав его с лютеранством, язычеством и православием, а отправился бы на Ближний Восток, чтобы резать головы неверным во имя падения одряхлевшей западной цивилизации, забывшей Карла Мартелла и наказы Владимира Мономаха. Нельзя обожать Унгерна и ненавидеть большевиков – это явления гораздо более схожие, чем различные. Нельзя любить Унгерна и не любить суннита, разоряющего коптские храмы. Но кто из поклонников Чёрного Барона захочет с этим согласиться? Кто вместо «Бреда» и «Это просто нельзя сравнивать» скажет, что всё как-то так и есть? Хватит ли у кого смелости также неожиданно посмотреть на фигуру барона фон Унгерн-Штернберга?

Вряд ли.

#ПК_статья #ПК_этнография #ПК_история