За Уральским хребтом, за Ишимом, за степью и болотами, живёт генерал Кукушка. Невелик росточком тот генерал, но по одному его зову становятся в лесную армию тысячи и тысячи русских людей. Ни Скобелева, ни Кутузова не любят в холодной России так сильно, как крохотного генерала Кукушку. Веками по зову серой кукушки русские люди срывались в бега, пытаясь найти средь пней и хвои сокрытую вольность.

Быть в бегах – значит состоять на вестях у генерала Кукушки. Так говорили солдаты одной из самых необычных российских армий. Этнографически случаи побега к генералу Кукушке фиксируется с XIX века, хотя традиция существовала почти столько же, сколько существовала сибирская ссылка. Русская литература запечатлела немало примеров, когда наш человек убегал от царя или вождя на кукушиную службу. Кукушка начинает кричать весной, когда приходит первое тепло, поэтому её голос был символическим сигналом к бегству. Значит, в лесу уже можно выжить. Поэтому тысячи каторжан, ссыльных, разбойников, бродяг, варнаков, крепостных, опальных, репрессированных, гонимых и преследуемых стремились в лес, чтобы встать под знамёна генерала Кукушки. Солдаты оставляли свои посты, каторжные бросали работу – по беглецам стреляли, спускали собак, отправляли погоню, но магическая сила генерала Кукушки была сильней. Ведь причина возникновения кукушиной армии глубже, чем простая социальщина.

Фольклор восточных славян считает природу кукушки человеческой. Чаще всего кукушкой становятся женщины, наказанные тем самым за какие-то проступки. Тайну выдали или потеряли что-то. Ещё кукушой ласково называли девушек, хотя сама птица существо хтоническое. Она связана со смертью, не зря у кукуши спрашивают про то, сколько человеку жить осталось. Да и лес, где обитает кукушка, это иной мир, даже не пограничье, которым является опушка, а сердцевина другой жизни, других отношений, другой власти. Там нет барина, нет вертухая. Единственное, перед чем готов беглец склонить голову – это Кукушка. И это прекрасно.

Кажется, что даже Углический колокол, отправленный Борисом Годуновым в 1593 году на вечную ссылку в Тобольск, и тот, заслышав первую кукушку, готов был упасть с колокольни и покатиться в лес. Там бы он гудел для мошкары и медведей, призывая их на сосновую молитву. Но жизнь в лесу тяжела. Это ведь не подписка с отфотошопенными ягодами брусники. Прожить на вольных хлебах в Сибири можно пару месяцев, после чего околеешь и станешь пищей для голодных лисят. Поэтому десятки тысяч ссыльных убегали с приисков на лето, на два-три месяца, после чего возвращались обратно под чужими именами, чтобы в кандалах пересидеть зиму. Прямо как в рассказе О’Генри «Фараон и хорал» – только с русским масштабом и русским же трагизмом. Как писал про сахалинских кукушат Антон Чехов: «Побег вне Сибири считается более важным преступлением и карается строже, чем побег в Сибири; это различие построено, вероятно, на том соображении, что для побега в Европейскую Россию требуется гораздо большего напряжения злой воли, чем для побега в какую-нибудь сибирскую губернию. Самое слабое наказание, какое полагается каторжнику за побег, это – сорок плетей и продолжение срока каторжных работ на четыре года, и самое сильное – сто плетей, бессрочная каторга, прикование к тележке на три года и содержание в разряде испытуемых двадцать лет».

Но даже такие меры не останавливали побег людей к генералу Кукушке. В конце XIX века численность лесных войск доходила и до десятков тысяч человек. Сохранилось следующее свидетельство: «Был у меня слуга из арестантов, неисправимый бродяга, убегавший каждое лето единственно ради удовольствия вести бродячую жизнь. Он претерпевал ужасные страдания, не имел никакой надежды убежать из Сибири и рано или поздно возвращался обратно в кандалы и строго наказывался. Но ничто не могло отучить его от побегов. Наконец, когда он уже состарился и поседел, однажды пришел ко мне весной и говорит: «Барин, сделайте милость, посадите меня в тюрьму». «В тюрьму? Зачем? – спросил я. – В чем ты провинился?» «Ни в чем, но вы знаете, что я бродяга. Уж сколько раз я бегал, и если меня не запрут, то я опять убегу. Сделайте милость, велите запереть меня в тюрьму. Теперь я стар, не выдержу жизни в тайге и не хочу бежать. Но как только услышу, что генерал Кукушка зовет меня, так непременно опять убегу. Сделайте милость, велите запереть меня в тюрьму, чтобы я не мог уйти!»

Тема бродяжничества и скитаний неискоренима из русской крови. К этому располагают наши глаза, такие же синие, как небо, и просторы, которые не отмерить двумя ногами – кажется, что идёшь, а Россия всё продолжается и продолжается, расширяется и расширяется. От барина и приблатнёного, от спёртого воздуха барака и кирзового сапога, от тоски душевной и серого кредита – русский народ всегда переходил и переходит под стяги генерала Кукушки. Навострив уши, ждите весну. Сторожите первое кукушкино пение – это значит, что пришло время бежать. Пора вновь становиться под вольные знамёна, чтобы бродяжничать, разбойничать и добывать приключения.

В конце концов единственная присяга, которую требует от беглеца генерал Кукушка – это любовь к свободе.

#ПК_этнография