Смешав чёрное с белым, известно, получишь серое. Примерно в таких тонах я вспоминаю своё детство.

В 94-ом мне было семь лет, а мир казался очень хмурым. В одежде, в лицах, в улицах – одинаково отражалось какое-то уныние, которое не мог раскрасить оттенок беззаботного детства. Отрывочно помню, как зимним утром с родителями ожидал каких-то родственников на Казанском вокзале, образы движущейся толпы в чёрных тонах, мрачной металлической крыши, нависающей над головой, клубов сигаретного и угольного дыма, тающих в месиве под ногами снежинок, аляповатые платки цыганок, согбенные фигуры бездомных, крикливых носильщиков, озлобленных ментов – сейчас я объединил бы всё это словом «чистилище». На районе возле магазина вечно попрошайничали алкаши с синими перстнями на пальцах, которые неизвестно чем кормились, потому что никто на моей памяти им денег не давал. Одни пропадали, другие появлялись, какой-то старик умер прямо на бетонной ступеньке – приезжала «Скорая», врачи посмотрели и уехали, а старик и на следующий день лежал на ступеньке. Потом исчез куда-то.

В Москве ещё не имелось доступного интернета и торговых центров, где дети могли бы проводить всё свободное время, так что мы находили более весёлые занятия: носились по крышам гаражей, поджигали помойки, угоняли брошенные машины – как правило, гнилые «москвичи» и «запорожцы», которые почему-то стояли почти в каждом дворе, осенью засыпанные листьями и заваленные снегом зимой. Угон производился методом «укатывания», когда не применялось ухищрений, типа засовывания проволоки под стекло, дабы подцепить кнопку запора дверцы, и соединения проводов под приборной доской. Такие хитрые штуки годились для старшеклассников, а мы группой человек в двадцать набегали на автомобиль, облепляли его, как муравьи кусок печенюшки, и толкали изо всех сил, пока не укатывали на пустырь. Почему-то нас никто не останавливал, не делал замечаний, не вызывал милицию... возможно, просто хозяева транспорта были мертвы. На пустыре имелась горка, с которой покато спускалась неасфальтированная дорога для строительной техники, через два десятка метров спуск обрывался котлованом, перед которым машины должны были плавно уходить на поворот... Никто никуда не уходил, единственной техникой на давно и напрочь заброшенной стройке была та, что прикатывали туда малолетние оболтусы, вроде нас, чтобы столкнуть с горки и посмотреть, как она рухнет в котлован. Доброй забавой считалось проводить машинку в последний путь, сидя в кабине, и выскочить на ходу. Русские горки, как они есть. Когда в кабину набивалось больше дюжины человек, задача вылезти из салона становилась важнее удачного прыжка, притом, что каждый старался задержать соседа и, порой, так увлекался, что сам выскакивал в последний момент.

Странно, что никто из нас так и не погиб там. Кстати, до сих пор не знаю, какие же провода нужно соединить, чтобы завести машину – став старшеклассником, я обнаружил, что «запорожцы» кончились, а понятие «гнилой москвич» перестало обозначать транспортное средство. На месте котлована построили жилой дом.

Финансовое положение мы поправляли, в основном, посредством сбора стеклотары и обшаривания лифтовых шахт, куда жители регулярно роняли мелочь, а иногда часы и цепочки. Лифт в моём доме в ту пору был как в больнице – с громоздкой железной тамбурной дверью («убедитесь, что кабина перед вами» - это точно про неё), а внутри со складывающимися деревянными створками с застеклёнными окошками. А ещё там был подвижной пол, реагирующий на вес пассажира – то есть, чтобы мне, тощему первоклашке, поехать на лифте, нужно было подпрыгнуть и нажать на кнопку с номером этажа в тот миг, когда совокупность массы тела и прыжкового усилия вдавит пол до нужного уровня. Изредка это удавалось: загорался свет и лифт трогался, но обычно я шёл пешком.

Чтобы забраться в шахту, следовало оставить кабину на последнем этаже с распахнутыми створками, вскрыть тамбурную дверь на первом и быстро осмотреться с фонариком, собрав всё ценное. Столь несложную операцию можно было совершить даже в одиночку, а поскольку она гарантированно приносила доход, экивалентный паре забугорных «сникерсов», то вопрос стоял не столько в том, «успею ли я обшарить шахту, пока кабина не вернётся с девятого», а сколько в том, делить распиаренные шоколадки на два или довольно захомячить обе.

Самую прибыльную бизнес-схему мы провернули с другом, когда однажды на чердаке дома нашли мёртвого бомжа. Он выглядел так жутко, что мы с полчаса шлялись по крыше, не решаясь спуститься к нему вновь. В конце концов, любопытство пересилило.

Труп лежал у окошка, обратив ко входящим иссиня-чёрное опухшее лицо с вытаращенными из орбит глазами, а рот был покрыт белёсыми катышками. Когда друг, набравшись смелости, ткнул мертвеца в плечо носком ботинка, катышки осыпались, обнажив изъеденную кожу, и зашевелились, явив естество личинок. Видимо, дохляк пролежал в уюте чердака несколько дней, однако, зимний холод, идущий от оконца, не дал ему развоняться по полной. Зрелище было достаточно интересным, чтобы мы захотели поделиться им с другими детьми... но не бесплатно. Расписывая дворовым пацанам потрясающую картину, которую они могут наблюдать только сейчас за небольшую плату, меня не оставляла мысль, что это похоже на то, как Том Сойер продавал возможность белить забор. Как любому нормальному мальчишке не хочется работать на покраске чего бы то ни было, так же наши сотоварищи прекрасно обошлись бы без вида жмурика... у меня и сейчас, порой, этот образ встаёт перед глазами. Как ни странно, предложение вызвало энтузиазм. Не знаю, стал бы Том продавать право полюбоваться на труп, но мы преуспели в этом деле. Была получена куча жвачек по рублю (белый хлеб стоил полтысячи), соевых батончиков и прочих ништяков. Очередь выстроилась на два этажа. Затем пришёл здоровенный рыжий второгодник, отвесил нам по пинку и заняв место билетёра, перенаправил капиталопоток на себя. Так мы на практике познакомились с экономической логикой эпохи 90-х.

Лишь много позднее я понял, что оный способ получения выгоды, вообще-то, аморален. Ничего подобного в детстве в голову не приходило. Знание того, что есть хорошо и плохо, было чисто теоретическим и не осмысленным. Например, было ясно, что уступить место женщине в автобусе или помочь незнакомому человеку найти нужный адрес – это хорошо, потому что об этом говорили родители и всякие учителя. Но они ничего не объясняли о продаже билетов на шоу «Дохлый бомж» или типа того... да если б даже объяснили, кто бы в семь лет отказался от кучи халявных жвачек и соевых батончиков?

Также, например, было понятно, что увидев на тёмной улице лежащего в крови человека, следует пройти мимо, не оборачиваясь. Значительно позже я узнал, что это, оказывается, зовётся равнодушием. Так поступали все взрослые, кроме старух, которые принимались звать на помощь и кружить вокруг... в общем, вели себя как не от мира сего, кто стал бы брать с них пример?.. Когда за гаражами стояла «девятка» с залитыми кровью сидениями и пулевыми отверстиями на стёклах – никто не рвался сообщить в милицию. Стоит себе и стоит, никому не мешает. Её убрали где-то через месяц, уже без колёс, аккумулятора и иных ценных запчастей. Или в подъезде моего дома между третьим и четвёртым этажом на ступеньках валялся мёртвый мужик со спущенными штанами. Твёрдо уверен, что пролежал он там не меньше двух дней – поскольку я четырежды перепрыгивал через него, голожопого, шагая в школу и обратно. Не могу сказать, что в ситуации было что-то шокирующее – неприятное, да, но и только. Вот, когда я тихо-мирно делал уроки в своей комнате, а из окна дома напротив выпрыгнула женщина в развевающемся платье – это было пугающе, а дохлый голожопик на лестнице, извините, нет.

Нынче стало поспокойнее. Уже не понаблюдаешь с улыбкой за тем, как ватага мелюзги с гиканьем утаскивает чужую машину, мусоровозки систематически опустошают контейнеры и, когда они загораются, это не похоже на конец света. Да и трупов я не видел давненько. Улицы стали чище... только уныние никуда не делось. Алкашей я и теперь встречаю на том же месте, но им подают – стабильность, однако.

Известно, смешав чёрное с белым, получишь серое. Интересно, кем вырастут те, кому досталось это детство.

#ПК_свидетельство