Работы культового американского режиссера Дэвида Линча – это не только сюрреалистические, мистические и остросюжетные детективные картины. Творчество Линча не стоит приводить к сухому общему знаменателю, потому что Линч, будучи поистине самобытным и разноплановым художником, умеет создавать и нетипичные для себя произведения, не меняя при этом узнаваемого почерка. А именно – драмы.

Как и остальные картины Линча, его второй, драматический фильм «Человек-слон» не лишен сюрреалистического начала (балансирование между сном и явью, где кошмарные сновидения тесно сплетаются с не менее кошмарной действительностью), неизменной режиссерской тяги к физиологичности и детального, временами гротескного изображения всеобщей внутренней ущербности. Но здесь физиологичность не предельная, как, например, в том же дебютном «Голова-ластик», где отрываются головы или расчленяется ножницами склизкий хрипящий зародыш. Сюрреалистических ребусов тут также мало, да и ребусами их назвать сложно. Ну а что касается всеобщей ущербности – хоть отбавляй.

История все-таки о физически обезображенном человеке, что уже дает ясное представление о результатах взаимодействия героя с окружающим миром.

Изувеченный неизлечимым недугом человек-слон Джон Меррик проходит как и через цирк уродов, где его постоянно избивает хозяин, так и через лондонское высшее общество, когда вдруг из жуткого создания он превращается в известную персону, к которой прийти на чай обязана каждая уважающая себя английская чета. В общем-то, процесс превращения уродства презренного в уродство модное – это не сугубо современная причуда, а явление вполне себе распространенное и вневременное, хоть речь идет о нынешней эпохе, хоть о Викторианской.

Глядя на то, с каким ажиотажем бросается лондонский бомонд на вошедшего в моду изуродованного Джона Меррика, вспоминается печальный рассказ Леонида Андреева «Оригинальный человек», где все герои, от мелких чиновников до «ваших превосходительств», ходили смотреть на простого служащего Семена Васильевича Котельникова, ставшего в одночасье непростым, когда заявил о своей любви к негритянкам. Стоило какому-то неприметному работнику департамента заикнуться о своих довольно специфических вкусах, как он сразу же превратился в почетного гостя высшего общества, получил генеральское покровительство и пособии из сверхсметных сумм. А постоянно повторяемая героем фраза: «Я, знаете ли, очень люблю негритянок – в них есть нечто особенное, так сказать, экзотическое» срывала бурные овации. После светских приемов Семен Васильевич как правило отправлялся домой плакать в подушку, потому что на самом деле очень любил милую русскую девушку Настеньку и ненавидел свою черную, пахнущую мускусом мисс Коррайт. Но, увы, для завоевания общественной любви Настеньки было мало.

С не меньшим восторгом Англия аплодирует и человеку-слону, который, превратившись в популярную безделицу, не только заводит огромное количество «друзей», но даже завоевывает расположение красивой женщины. Уж последнее – гаже всего. И тут под гадким подразумеваются вовсе не отношения с физическим уродом, а лицемерная и напускная любовь красавицы к чудовищу. Для нее все происходящее – всего лишь основа для чувства своего превосходства и «милосердия», для него же – самое настоящее переживание. Ей нравится кокетливо ему улыбаться и читать Шекспира, умоляя даровать уже поцелуй (до чего же жестоко!), но все это просто игра, причем гнусная, которая надоест ей так же быстро, как и быстро ее захватила. Пройдет мода на урода – пройдет и любовь.

Поэтому именно здоровые телом герои фильма вызывают у зрителя как раз таки физическое отвращение.

В данном случае, вновь используя свой фирменный прием – яркое физиологическое изображение, Линч акцентирует внимание вовсе не на опухолях и увечьях главного героя (это и не к чему, все и так видно и понятно), а как раз на облике окружающих «нормальных» людей, которые при виде монстра начинают пускать слюни, заходиться в корчах, даже испытывать какое-то патологическое сексуальное возбуждение. Не удивительно, что в этой галереи гримас благородным и человеческим выглядит только обезображенное лицо Джона Меррика.

Но, увы, удел урода – это быть зрелищем. Как бы его кто ни вытаскивал из зловонной цирковой канавы и ни приводил в изысканное общество – это всего лишь смена одного зрительного зала на другой. Оттого ученый Фредерик Тризв, спасший Джона от хозяина-дебошира, но не спасший от всех остальных, так и не может решить для себя самую главную дилемму: поступил ли он как порядочный человек или как скотина? Правильно ли сделал, что подарил монстру фрак, познакомил с женщиной, привел в театр?..

Что же, риторические вопросы можно задавать до бесконечности. Но на то они и риторические, что ответ на них и так ясен. Да и весь фильм имеет вполне предсказуемую фабулу, где многое можно предугадать с самого начала и ничуть не обмануться в конце. Но о предсказуемости сказано вовсе не в укор. Истории о физических уродах и их попытках адаптироваться в обществе в большинстве своем похожи и имеют не так уж много альтернативных финалов. По не менее предсказуемой причине – такова их личная судьба и такова судьба общества.

#ПК_фильм