Это был последний спокойный вечер в их жизни. К счастливым родителям из Петербурга вернулись два сына. Они бойко рассказывали о столичной жизни, выносили смелые суждения, и мать с отцом то и дело переглядывались, словно не могли поверить, что их сыновья так быстро возмужали. Воссоединившаяся семья, проговорив, легла спать поздно ночью.

И тут – резкий звонок в дверь.

На пороге – полиция, и вот дом уже перерыт вверх дном: вывернуты ящики, распотрошены саквояжи, а смятое постельное бельё на полу похоже на убитых приведений. Да и сами молодые люди чрезвычайно бледны, но держаться спокойно. Итог – найдено несколько университетских воззваний к варшавским профессорам. Полковник жандармерии бросает:

- Проститесь с родителями – вы поедете со мной!

Через три дня братьев отпустили, но начинается бесконечная череда нелепых и беспричинных арестов, после которых старший брат – Александр, перенеся одиночество, пытки и унижения, кончает с собой в Якутской ссылке. Младший брат бежит из страны. И когда в доме родителей вновь случается обыск, то седой, как лунь старик-отец, трясущимися руками прижимает к груди карточку младшего сына и тараторит, безумно сверкая глазами:

- Не дам сына, не дам!

Мать читает отцу написанные ею же письма, якобы от сыновей и успокаивает его. Но безумие окончательно овладело отцом семейства, прославившимся в Западном крае своей честностью, которого поляки называли уважительно «занцы сендзя», то есть честный судья. По ночам старик подкрадывается к входной двери и шепчет:

- Они идут! Жандармы идут! Идут за нашими сыновьями, - и когда жена брала его за руку, чтобы отвести в постель, тот продолжал, - это ты, это ты на них донесла. Я знаю! Идут, спасайтесь!

Но сошедший с ума старик был не прав. Шли не жандармы. Возмужав в ссылке и закалившись в эмиграции, в Россию, чтобы вершить террор, которого страна ещё не знала, возвратился его младший сын. Так, когда Левиафан Российской империи захлестнули кровавые волны революции, в небе пронеслась яркая звезда революционера и писателя, Бориса Викторовича Савинкова:

- Я дам тебе звезду утреннюю.

Как пророчески страшно звучат эти слова от человека, привыкшего больше держать бомбу, чем перо! Но кто он? Всадник Апокалипсиса, явившийся судить Империю? Или самовлюблённый эгоистичный террорист, готовый якшаться с кем угодно, лишь бы быть на виду? В любом случае от Савинкова всегда тошнит тех, кто по крови – мещанин, кто старается избегать в своей жизни любой подлинной мысли, любого настоящего чувства и действия.

В характеристике Савинкова важно не то, на что обычно делают упор нерукопожатые авторы. Разумеется, он был одним из лидеров партии эсеров и главой её Боевого отряда, революционером, февралистом, рядовым в отряде Каппеля, а позже одним из крупных участником Белого движения. Но из этого послужного списка можно, пожалуй, заключить лишь то, что Савинков – это человек уникальной судьбы или то, что он обыкновенная политическая проститутка.

Но что нам расскажут не комментаторы, а сам автор?

«Счастлив, кто верит в воскресение Христа, в воскрешение Лазаря. Счастлив также, кто верит в социализм, в грядущий рай на земле. Но мне смешны эти старые сказки, и 15 десятин разделенной земли меня не прельщают. Я сказал: я не хочу быть рабом. Неужели в этом моя свобода... И зачем мне она? Во имя чего я иду на убийство? Во имя террора, для революции? Во имя крови, для крови?..»

Этот отрывок из романа «Конь бледный» раскрывает Савинкова, как человека духовного поиска, человека, жаждущего получить ответы на вопросы, которые может сообщить разве что сам Бог. Но рядом есть только Иван Каляев, молодой русский революционер, друг ещё по гимназии, с которым Савинков сошёлся ближе всего. И тот с безумной русской простотой разрубает все предрассудки:

- Слушай, ведь если любишь, много по-настоящему любишь, можно тогда убить, или нельзя?

«Можно» – говорит Савинков, «Нет» – отвечает Каляев, и бросает бомбу под карету Великого князя Сергея Александровича за то, что тот допустил Ходынку, за то, что настоял на расстреле демонстрации 9 января. Но это лишь вторая попытка. Первая окончилась неудачей, т.к. Каляев, человек глубоко верующий и мистический, увидел в карете радостные детские лица, и… не смог активировать адскую машинку.

Но через два дня князь оказался один, а потом и без головы:

«Публика, человек тридцать, сбежавшихся первыми, осматривала следы разрушения; некоторые пробовали высвободить из под обломков труп. Зрелище было подавляющее. Головы не оказалось, из других частей можно было разобрать только руку и часть ноги. В это время выскочила Елизавета Федоровна в ротонде, но без шляпы, и бросилась к бесформенной куче. Все стояли в шапках. Княгиня это заметила. Она бросалась от одного к другому и кричала: "Как вам не стыдно, что вы здесь смотрите, уходите отсюда". Лакей обратился к публике с просьбой снять шапки, но ничто на толпу не действовало, никто шапки не снимал и не уходи»».

Ивана Каляева почти немедленно хватают. Побои, пытки, больница, а затем ожидание неминуемой казни разделает только одиночная камера. Но и тут происходит удивительное событие. Террориста навещает жена убитого Сергея Александровича, Великая княгиня Елизавета Федоровна. Что происходило в момент их свидания в Пугачёвской башне? И хоть эта встреча запятнана жёлтыми газетёнками, но, пожалуй, это один из самых мистических моментов русской истории. Ведь княжна сказала убийце своего мужа:

- Я прошу вас, возьмите от меня на память иконку. Я буду молиться за вас.

В лице Каляева наконец-то разрешился великий русский парадокс между верой и революцией. Да – можно и убить, если любишь, но только если любовь твоя искренна, а жертва приносится «за други своя». И тогда тебя простит человек, который по логике вещей должен желать твоей смерти.

С Каляевым из революции навсегда ушло что-то чистое, парадоксальное, немного женственное и глубоко интимное, что каким-то неведомым русским образом смогло воплотиться не в чувственной литературе, нежных стихах, хотя Каляев писал и их, но в поровых клубах ужасного теракта.

В ответ на смертный приговор он сказал судьям:

- Я счастлив вашим приговором, надеюсь, что вы решитесь его исполнить надо мной так же открыто и всенародно, как я исполнил приговор партии социалистов--революционеров. Учитесь смотреть прямо в глаза надвигающейся революции.

А революция действительно надвигалась. Ведь ещё до убийства Сергея Александровича на всю Россию прогремел взрыв, унесший жизнь жесткого, ненавистного министра внутренних дел Плеве. Его ненавидел не только всякий человек, позволяющий себе свободную мысль, но и сама имперская бюрократия. Так прошло всего три недели с убийства Плеве, а генерал-губернатор Восточной Сибири граф Кутайсов в разговоре с матерью Бориса Савинкова, уже кричал:

- Меня выставляют зверем, палачом! А я… я только исполнитель приказаний свыше… Этот мерзавец Плеве!

Мать ещё не знает, что за убийством ненавистного Плеве стоял её сын, Борис Савинков. Но уже тогда в воздухе чувствовалось напряжение - если вы министр, то через три недели после вашей смерти вас обязательно назовут мерзавцем. Это закон гибнущего государства, где за интригами не увидели, как из своей вековечной берлоги медленно и неотвратимо вставал русский медведь.

Все эти события находят отображение в уже упомянутом романе Савинкова «Конь бледный». Он написан под явным влиянием Мережковского, с которым террорист, как и с его женой – Зинаидой Гиппиус, плотно дружил. Книга должна была быть издана под псевдонимом В. Ропшин: «Труды и дни», то есть отсылать к Гесиоду и переходу от века золотого к веку железному, веку героев, но апокалипсическое название «Конь бледный» вдохнула в текст именно Гиппиус, а форму ему придал Мережковский.

Парадокс этой книги в том, что она нанесла кинжальный удар прямо в сердце раннему русскому террору. Книжка про террор убила террор. Это было первое сочинение, открыто показавшее внутренний космос революционера не со стороны писателя, а революционера. До этого о терроре писали, как о закрытом ордене избранных, чья святость не подлежит сомнению и чьи действия безгрешны, как слезинка ребёнка, ибо совершаются не корысти ради, но за «други своя», ради всего народа. Конечно, была «Тьма» Андреева, но он был зрителем, а не участником, поэтому роман Ропшина разорвался так же, как бомба его Боевой группы.

И Савинков вслед за Достоевским попытался ответить на вопрос:

- Можно ли убить исходя из Идеи?

И интеллигенция раскрыла рот, потому что теперь с ними говорил не сторонний писатель, а убийца. Интеллектуалы только-только свыклась с мыслью, что кроме пламенного революционера в акте террора есть ещё и жертва, умирающая неприятно и страшно. И теперь до неё доходила другая, казалось бы, очевидная истина - красивый революционный миф замешан на крови, причём на крови лишней, крови невинной. Они привыкли восхищаться образом Каляева, но не могли понять, что на одного Каляева приходится по десять Жоржей, которые убивают, как механизм. Для Жоржа террор - профессиональное ремесло. Но и это не самое страшное. Жорж и Каляев – это аверс и реверс одной и той же монеты. Не бывает одного без другого, и будьте уверены, что там, где есть почти святой подвижник Каляев, обязательно найдётся хладнокровный жестокий ремесленник Жорж. Савинков разрушил великий русский миф о подполье, как о героях, как о бескорыстных борцах с ненавистным царизмом. Нет, оказалось, что среди этих храбрецов полно мрази и ублюдков.

Руководство партии социалистов-революционеров пришло в замешательство от такого удара, когда вдруг последовало ещё одно литературное туше – выход Савинского же романа «То, чего не было». И хотя роман явно написан под влиянием творчества Толстого, отчего Плеханов даже вынужден публично защищать Ропшина, текст произвёл фурор. В партии чуть ли не случается раскол, т.к. роман нелицеприятно рассказывает о том, как за высокие идеалы гибнет пылкая молодёжь, а партийные старцы сидят за границей и в безопасности пишут революционные воззвания.

- Да вы... Да вы понимаете, что вы говорите? Понимаете, что вы сделали? Понимаете или нет?.. Поче¬му товарищи умирают? А вы? Почему я живу?.. Или у нас нет стыда? Нет совести? Как вам не стыдно?

В романе на обличительную речь Болотова холодно смотрит злодей-заговорщик доктор Берг. В реальности – это ближайший друг Савинкова, лидер Боевой Организации эсеров Евно Азеф. Человек, чья отталкивающая внешность и неопрятный, мясистый вид вовсе не отчуждает от него людей, а, наоборот, притягивает. Никто и не может помыслить, что Азеф ведёт опасную двойную игру – одновременно является агентом охранки и лидером террористов.

Оставив в стороне всю сложность этого запутанного дела и непростые отношения между лидерами БО, обратим внимание на то, что Азеф для Савинкова являлся чем-то вроде кумира. Он до последнего не верил в его виновность, а на одном из собраний руководства эсеров, когда Азеф лениво сказал, что он, в общем-то, либерал, и ему по пути с социалистами-революционерами лишь до свержения царизма, то Борис Савинков немедленно высказал аналогичную мысль.

А ведь именно Азеф решил избавиться от своего «друга», когда по его доносу в 1906 году в Севастополе после покушения на адмирала Чухнина был схвачен Савинков. Приговор прост и логичен – расстрел. Знаменитый террорист помешён в одиночную камеру под неусыпное наблюдение стражи. Он спокоен, т.к. знает, что если ты берёшь в руку бомбу, то будь готов примерить и верёвку на шею. Казнь кажется неминуемой, когда откуда не возьмись приходит спасение – один из солдат помогает Савинкову бежать, проводя его сквозь своих сослуживцев и офицеров, якобы, по срочному требованию начальства.

Столь близкая смерть отступила, но надолго ли?

Постепенно террористическая активность затухает. После октябрьского манифеста террор децентрализован и отдан на откуп местным летучим отрядам. Азеф спускает деньги на безумные планы, вроде постройки летательного аппарата, который сможет разбомбить царский дворец с воздуха. Разоблачение Азефа, который смог улизнуть, больно ударило по чувствам Савинкова. Его кумир оказался двуличным лжецом. Вплоть до февраля семнадцатого года он живёт в Европе, где побывал в качестве корреспондента на фронте.

А дальше – круговорот революционных лет, где Савинков начинает играть важную роль во Временном правительстве, ведь Керенский – эсер, более того – эсер, когда-то связанный с Боевой организацией. Но во время Корниловского мятежа Савинков, будучи военным губернатором Петрограда, не согласившись с политикой Временного правительства, ушёл в отставку, а вскоре был исключён из партии социалистов-революционеров.

После октябрьского переворота Савинков прибывает на Дон, чтобы влиться в Белое движение. Но над великой русской рекой раздаётся пьяное «Боже, царя храни». Он становится свидетелем того, как пьяный офицер пытается ударить винтовкой самого генерала Алексеева. Всюду мелкая подлость, что потом ляжет в основу его «Коня вороного». Савинкова даже пытаются убить. Офицер, посланный для этой цели к нему на квартиру, не может выстрелить в бывшего террориста. Борис хладнокровно отговаривает его от убийства.

Потом его счёт пополнится подпольной террористической организацией «Союз защиты Родины и свободы», неудачной попыткой восстания в Ярославе, службой рядовым бойцом в Белой армии, формированием армий в Польше, встречей с Черчиллем и Муссолини, и… как финал эпопеи – проникновением в 1924 году в СССР с целью террористической борьбы.

Но это была ловушка, и Савинков оказался в коммунистическом плену, где неожиданно для многих разразился манифестом:

«После тяжкой и долгой кровавой борьбы с вами, борьбы, в которой я сделал, может быть, больше, чем многие другие, я вам говорю: я прихожу сюда и заявляю без принуждения, свободно, не потому, что стоят с винтовкой за спиной: я признаю безоговорочно Советскую власть и никакой другой».

Странно?

Если вы внимательно читали статью, то – ничуть.

Кто привёл Савинкова в революционную среду? Его старший брат Александр. В ком он признавал высшую, недоступную ему духовную чистоту? Иван Каляев. Кто повлиял на него литературно, кто дал ему форму и стиль? Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус. Кто был его безоговорочным вождём? Евно Азеф. На чью сторону он встал в войне против большевизма? На сторону белых. В ком увидел силу, способную остановить расползновение коммунизма? В Бенито Муссолини.

И этот ряд вполне логично завершает признание советской власти, как ещё одной силы, в которую поверил знаменитый террорист. Нет, конечно, он не был приспособленцем, трусом или слабовольным человеком, но Савинков всегда искал в жизни нечто приключенческое, воинское, отрицающее размеренную мещанскую жизнь, и он мог увидеть это начало то в эсерах, то в фашистах, то в белых, то в восставших кронштадских матросах, может быть, он, перед своей таинственной гибелью в тюрьме, увидел этот намагниченный полюс и в муках новорождённых Советов.

Возможно, кого-то из вас, читатель, ждёт жизнь, похожая на опасный путь Бориса Савинкова. Несмотря на свои идеологические метания, Савинков своими действиями доказал: «Путь на Родину – это война, каждый шаг – это выигранный бой». На Родине не рождаются, Родину добывают. Ведь она – это сумма подвигов. И если вы когда-нибудь попробуете на себе ремесло Бориса Савинкова, вспомните, что ли, его не самые хорошие, но такие правильные стихи:

Нет родины - и все кругом неверно,
Нет родины - и все кругом ничтожно,
Нет родины - и вера невозможна,
Нет родины - и слово лицемерно,
Нет родины - и радость без улыбки,
Нет родины - и горе без названья
Нет родины - и жизнь как призрак зыбкий,
Нет родины - и смерть как увяданье…
Нет родины. Замок висит острожный,
И все кругом ненужно или ложно…

#ПК_статья #ПК_герой