«Кавказ-Батюшка: лирическое отступление».

По задумке эта глава должна была венчать вереницу очерков о моем путешествии на Кавказ, но было решено поместить рассказ в середину всего повествования, чтобы люд русский мог постичь самое ценное, а не обсценное. Эта странная встреча произошла в лермонтовских местах, когда я уже покидал гостеприимный Кавказ, давший мне, если говорить по-буддийски, «прибежище» на некое время. Вообще я хотел сказать то, что весь цикл он об одном – о дружбе. К скорби нашей, не о той «дружбе народов», которой перерезали горло и втоптали в грязь, когда она сорвала платок с головы, пытаясь остановить надвигающуюся тьму под названием «вражда народов». Нет, это обычная человеческая дружба, без границ и условностей. Когда делятся последним, когда прощают обиды, когда спасают жизнь или просто сидят у костра. Я изучил Кавказ от верхушки до корней, потаенный смысл блуждал где-то рядом, но проявлялся незримо. И вот наконец я нашел то, что мы все так долго ищем.

Однажды настал день, когда мне пришлось ехать дальше. Я решил двинуть на Украину, а оттуда через милые моему сердцу поднепровские веси Синеокой, где жили мои предки, еще со времен кривичей, вернуться домой. Я попрощался со своим кунаком и новыми друзьями, которые расстроились, долго упрашивая не уезжать, и двинул в путь. К вечеру я завис около Пятигорска, побродил по лермонтовским местам, полез на склон Змейки и переночевал там, разведя костерок и раскинув спальник.

Утром, наспех подкрепившись лягуром и доев остатки брынзы с чуреком, я двинулся пешком в МинВоды, где должен был сесть на поезд. Поймав попутку со словоохотливым греком-водилой я домчался почти до вокзала, где меня конкретно обшмонали местные менты, извлекая из клади все режуще-колющие и прочие подозрительные предметы. Пройдя в зал ожидания с пафосным советским ампиром на стенах, я вклинился в пеструю толпу и скинул рюкзак со спины, потянулся и почесал отросшую за пару месяцев бороду. И тут я услышал за спиной сухой тихий голос, словно скрипнул старый чинар на суховее: «Эй, сынок, ты кто по национальности?».

Этот вопрос на Кавказе является нейтрально-вежливым, вами просто, как незнакомцем, интересуются, ибо определить своего-чужого по морде без паспорта затруднительно. Крутанувшись в пол-оборота, я увидел её. Передо мной стояла улыбающаяся старуха, в цветастом платке, шали, с бусами и монисто на шее. В длинном домотканом платье. Единственное, что портило её щегольский вид это резиновые тапки, надетые прямо на вязанные горские чулки с орнаментами. Я помолчал, соображая что сказать старухе, соизмеряя каждое слово, набравшись смелости я выпалил: «Салам алейкум, бабушка, добрый вечер вам, русский я, и звать меня…». Старая даже не успела узнать мое имя, как скривила губы в усмешке и важно протянула с акцентом: «Эээ, нээ, ты чечен или ингуш!» Нисколько не обидевшись, я попросил у нее разрешения присесть в её присутствии, дабы сообразно обычаям не оскорбить старшего, мало ли чего не вышло.

«Да присядь, отдохни с дороги!», - промолвила она, не спуская с меня глаз. Минут пять я перебирал свой хабар, изучая её исподлобья, а старуха села на краешек скамьи и сложила руки, перебирая бусы. Быть может, когда-то она была красавицей, но стройный стан теперь был сгорблен временем. Некогда сияющее белизной лицо с рдяным румянцем задубело на ветру, превратившись в смуглый пергамент, исчерченный трещинами резких морщин. Изящный гордый профиль заострился, нос нависал утесом над расщелиной рта, темные девичьи косы поседели, превратившись в снежную шапку её родных гор. Какой бы ты ни была, всё равно превратишься в старуху. Годы не щадят никого. Вся нелепая игра со смертью, которая у женщин именуется уходом за собой, это вечная игра в поддавки. Мне стало дико смешно, ведь рано или поздно все чиксы-биксы и бомбиты из молодок превратятся в старух, и через полвека аулы заполнят бабки с кукольными надувными губами и пузырями силиконовых грудей. Я даже хохотнул над своей шуткой в полголоса. Старость не радость, но в старости человек снимает с себя слой больше не нужного ему умения притворяться и остается самим собой. Старуха была доброй, бодрой и неунывающей. Глаза на её лице сияли, будто не было всех тех лет, что она прожила на этом свете. Пускай уже она не гасила пламенные взгляды взмахами пушистых ресниц, но очи её зеленые, как болотные омуты, жадно впитывали мир, как это делают только дети. Несмотря на возраст, движения её были плавными, ленивыми как у кошки. Видать в юности, в известной горской забаве, которая именуется у нас «лезгинкой» она весело кружилась лебедью, ускользая от налетающих орлов-джигитов. Помолчав, она вновь обратилась ко мне: «Издалека? Сам ведь не местный?»

- Да, бабушка, с России, с северных берегов. А вы какого народа будете?
- Я? Осетинка…
- Иронка или дигорка? – переспросил я, научившись разбираться в тонких нюансах этнографии.

- Уже не важно, - сказала она, - Из Цхинвали я родом. Еду в Гори отдыхать. В Боржоми заеду, там у меня есть, где остаться. Я из Владимира еду - детей там крестила, в Самаре была. А там и лечила – травами поила, я многое не знаю, но где словом помочь, где лекарство какое. Мне все деньги давали, а я сказала мне не надо – я сама заработаю себе на хлеб. Вон, видишь, чечен сидит! – ткнула она пальцем вглубь вокзала, - «Он свою бабушку везет в Краснодар, в больницу. Хороший юноша, дай ему Хуцау здоровья. Бабушка меня его бананом угостила – до чего бананы люблю».

Старуха явно отличалась своенравием и свободолюбием. Это даже для эмансипированных горянок крайняя редкость. Любая женщина в горах находится под гнетом своих родителей, потом под властью мужа, а затем под опекой сына. Помню, как мне бабушка отказалась сдавать хату, ссылаясь на то, что сын не позволит. То есть старая осетинка была либо вдовой, которая может заслужить свой статус долгим трауром, либо, если достигнет глубокой старости, когда уже имеет вес и власть, коли сохранит ясный ум. Даже в суждениях седая знахарка отличалась нетипичными симпатиями, обычно осетины, как говорят зеки, без подъ…ки срать не сядут, в том смысле, что дня не проживут чтобы не отпустить колкость в адрес грузин или ингушей. Это как национальный спорт. Но бабка явно ласково относилась к ингушам и грузинам, а вот армян она не любила, считая их вредными и нацией аферистов.

Она пересела ближе и повела длинную речь, которая проваливалась то в прошлое, то выныривала в настоящем, в общем, это был эпос, долгий как сама жизнь. Каждое двадцатое слово она произносила на неведомом мне языке, потом делала знак руками и говорила о происходящем вокруг, как будто была живым участником того, что она видела. Весь этот эпос я не запомнил, однако почувствовал себя как Шурик в комедии Гайдая, ведь если бы я его записал, то фольклор бы обогатился такой «Калевалой» что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Жила-была на свете девчонка, в общем-то, она все равно стала бы старухой и рассказала бы русскому парню про то, что было между её рождением и тем, как она попала на вокзал. Но прежде чем сделать это, ей понадобилось прожить долгую жизнь. Переплыть горную речку, чуть не утонув в ней, спать в поле под звездами, укрывшись войлоком, играть с камнями у подножия древней башни и заставить жениха из другого народа пойти наперекор своей родне и жениться на ней. Правда он все равно оказался подвержен страстям и совершил неслыханное – развелся с ней и ушел к какой-то другой красавице, надменной и грубой.

- Ну вот, сынок… выждав, сказала старуха, - так это было. Она как мужа у меня увела, я сердцем так и чуяла его смерть. Она его и довела до гроба со своей глупостью и злобой. Как его схоронили, я вернулась домой, затем поехала к ней. Пришла и так ей и сказала: «Ты, у меня мужа увела и погубила. За это и получай…» Я эту суку убила, зарезала и кожу с пальцев ей срезала… вот так… - и она сделала, жест руками, буднично, как будто срезала кожицу с апельсина, - Мне прокурор потом сказал – ты настоящая горская жена. Мне и менты сказали так. И все воры законные – и кабардинские, и осетинские и дагестанские, и чеченские. Совать мне деньги вздумали, передачки слать. А мне не надо, я сама по себе. Мне девять лет тогда дали, ты представь, за что! Сто вторая, кровная месть же, отягчающая.

Старуха вздохнула, так по-русски, будто «Ох!» и поделом, и вновь посмотрела на меня, с лукавым прищуром: «Ты чего опять, сынок? Чаю грузинского хочешь?» Я решил не обижать горянку отказом и согласился, ведь я должен был донести этот эпос до людей, не хватало еще получить в бочину перо и лишиться возможности оставлять отпечатки пальцев. Она сунула руку в свой баул, зачерпнула две жмени душистого сухого чаю и ссыпала их в холщовый мешочек. Завязав хитрый узелок, она протянула мне его. Я принял даром, сдержано поклонившись ей, и почувствовал, что она держит меня своей старческой иссохшей кистью за запястье. Ладонь у нее была крепкой, крестьянской, такой она могла не только четвертовать курицу на праздник, но и лишить жизни. Я аккуратно освободился из захвата. Её глаза снова засияли, как будто ей четырнадцать и она бежит из школы, растрепав по ветру косы. Уста пролепетали: «Бабушке привет передай, хорошо?»

Хорошо - сказал я, - в тот миг я не особо задумался, откуда она знает, что я еду к бабушке.

До поезда оставалось минут пятнадцать. Впереди еще ждали новые приключения. Вдруг вспомнив, что я забыл узнать её имя, я бросился обратно в зал, но след старухи уже давно остыл и не читался.

Глубокая осень, дыхнуло привкусом зимы. Я сижу в деревне у бабушки, в безрукавке и валенках-чуньках. Бабушка потчует меня мочанкой и картошечкой с луком. Я потягиваю из чашки крепкий чаёк, заваренный из кавказского гостинца. Купчик тот еще, горлодёр с опилками, настоящий напиток суровых профессий. Я болтаю без умолку, а бабушка слушает своего неугомонного внука. Помнит, сивая, как запирала меня дома, кабы я не сбежал в лес, али на Барок со своим сябрами рыжим Ванькой и долговязым Степкой. А теперь-то я взрослый, и жажду странствий утолил ненадолго.

- И говорит она, передай мол, привет бабушке. Витанне, шановна бабушка моя.
- А откуль она меня знает, это старая?
- Да я почем знаю, хотя…
- Так, ты это дурить мне брось, откуль говорю знает? Вот что, завтра придет Вероника я с ней потолкую, а то темнишь ты чего-то.

На следующий день бабка, пользующаяся на селе уважением, позвала на чай свою подругу – старую полуцыганку Веронику, давно осевшую со своей многочисленной родней на краю нашего села. Она поводила с глубокомысленным видом свечкой над моей головой, посетовала что пламя больно чистое, аж странно. Потом они долго с бабкой шушукались, а я подсекал как в детстве, ну очень сурьезный разговор, чуть не лопаясь от смеха. Мол, бояться нечего и вместо проклятия и порчи мы получили благословение, ибо что еще можно получить кроме благословения, если ты встретил собственную смерть. Ведь смерть приходит старухой, так всегда и должно быть, а те к кому смерть приходит молодухой, вряд ли протянут до часа, когда человек становится мудрым ребенком.