Одним из признаков второго десятилетия в России станет кризис развлекательной литературы. Наметились, конечно, некоторые тенденции в научной фантастике, были неплохие книги и среди фэнтези, но в целом книжный поток состоял из бестселлеров вроде тетралогии: «Пчела-попаданец» – «Таракан-попаданец» – «Крокодил-попаданец» – «Лев-попаданец». Прошу прощения, если порядок неправильный. Без слез, честно говоря, на эти книги смотреть нельзя. От мечтаний гика-сисадмина был совершен переход к абсолютному ресентименту.

И особенно больно, что оказалась где-то на задворках историческая литература. Спору нет, у нас выходило немало западных переводов, но вот отечественная литература практически ничем не радовала. Разве что Захар Прилепин прогремел своей «Обителью». Тяжёлой и в твердой обложке. Об этой книге говорили многие. Читали немногие. А ведь когда-то историческая литература была основным источником вдохновения для книжных детей. Это нисколько не умаляет ценность фэнтези и тем более научной фантастики. Но после десятка книг о различных славяно-ариях, художественных книг, а не псевдонаучных бредней, картина, нарисованная исторической литературой, кажется во многом интересней и оригинальней.

Одним из мастеров исторической прозы, рассказывающей о делах давно минувших дней, был Дмитрий Балашов. Профессиональный филолог, специализирующийся на фольклоре Русского Севера, он владел словом не хуже древних сказителей. С другой стороны, он свободен от ошибок и неточностей, которыми грешат авторы исторической литературы. Если же и пускается мысль Дмитрия Михайловича в полет, то как правило, указывается, что это домысел. Основным циклом Дмитрия Балашова была серия романов «Государи Московские». Писатель планировал написать масштабное полотно, подобно «Истории государства Российского». Однако, цикл не был завершён, как и не была завершён труд Карамзина.

«Государи московские» являются именно романами – с несколькими линиями, переплетающимися воедино на фоне Древней Руси. Излюбленный приём автора – излагать параллельно судьбу простого человека, попавшего в поток истории, и судьбу князей и бояр. Как и полагается роману, слог местами тяжел. Но избыток архаизмов и историзмов не превращает текст в кашу из развесистой клюквы, как это часто бывает у начинающих писателей. Интересно отношение писателя и к героям. Чем известнее по источникам тот или иной персонаж, тем более плоским делает его автора. Но менее известных личностей Балашов рисует подобно живописцу. Так, в «Великом столе» перед читателем возникает мощная фигура Акинфа Великого, человека циничного и прагматичного, этакого древнерусского Макиавелли:

«Акинф Великий был муж простого здравого смысла и животных (ж и в о т н ы х от слова «живот» – жизнь) похотей. Он не думал о судьбах Руси, не задумывался о Боге, полагая, что о Боге достаточно мыслят попы, а совесть порядком-таки путал с хитростью. <…> И потому приходилось думать о всей Руси, о едином князе русском <...> С теми мыслями плыл Акинф в Тверь. Сидел в расписном широком паузке, под шатром с откинутыми полами, в тени, в холодке. Сидел, озирая зеленые привольные берега. Лодьи шли медленно, вспарывая бегучую воду, приходилось выгребать противу течения. Пахло мужичьим духом от горячих распаренных гребцов, запахом здоровых немытых мужских тел, запахом соленого пота, отрыжками лука и редьки. Пахло знакомо и привычно. Век был этот дух! В молодечных, в людских, в шатрах, в сече, бок о бок с дружиною, или зимой, когда, промороженный до самых костей, влезаешь в избу, набитую ратными, и так шибанет в нос человечьим смердьим теплом! И тотчас от душного запаха отпустит тревога: чуешь, что день пережит и ты дома, в избе, со своими, и эти крепко пахнущие мужики не выдадут, и, валясь в овчины, в гущу тел, носом чуток к порогу, чтоб тянуло свежцой, засыпаешь почти враз, без опасу уже, меж тем как очередные сторожи пролезают к выходу, спотыкаясь о чьи-то ноги и уважительно обходя его, боярина, – не наступить бы невзначай… Всегда был этот горячий и густой мужичий дух и значил: все хорошо. Дружина при деле, и сам при дружине. И сейчас, скоро, – чуял – опять нужны будут ему люди для дела, мужского, горячего, с потом и кровью творимого, дела войны, драки, боя, битвы за власть и добро. А какое добро безо власти?! Пото и люди надобны. Кто людьми нужен, тот и сам сирота! Акинф был всегда людьми богат. Богат смердами, холопами, челядью, дружиной. Детьми не обижен. Оба молодца – что Иван, что Федька – поглядеть любо! Дочери – одна в одну. Ни статью, ни смыслом не обижены. Таких ярок, да с добрым приданым, хошь и князю иному впору! Брат Морхиня при нем неотступно, племяш, Сашко, тоже под его рукой ходит. И зятя доброго Клавдя нынче в дом привела! Ничем не обижен Акинф, ничем не заботен. Весел Акинф и вдыхает радостно горячий запах мужицкого пота, запах смолы и дегтя, свежий запах воды и далекие запахи бора, что волнами, вдруг, накатывают на лодью, с роями мошек, летящих от берегов в горячем лесном воздухе прямо на стрежень реки и падающих в воду, на корм прожорливому рыбьему племени. «Как и у нас! – посмеиваясь, думает Акинф. – Который которого преже сожрет!»

Чем такой герой хуже персонажей «Игры престолов»? Немало в исторической жизни мучеников и плакальщиков. Но должен быть и тот, кто сможет перехитрить врага, посчитать прибыль и детей на ноги поставить.

От многих советских авторов Балашов отличался скромностью и честностью. Его судьба не сверкает скандалами, писатель не имел дачи в Переделкино и квартиры в Москве. И поэтому, к счастью, никто из усатых жирных филологов не стал копаться в его судьбе, смакуя присущие людям ошибки. Не был Дмитрий Михайлович и диссидентом. Хотя власть его не любила – исключение из института языка, литературы и истории, игнорирование публикаций. Творить романы приходилось в очень тяжелых условиях, о чем он признался лишь в конце жизни: «Я занялся журналистикой, защитой памятников старины. Но как журналиста меня скоро прихлопнули – просто перестали печатать. Я написал повесть «Господин Великий Новгород», сел за «Марфу…». Это вообще фантастика – я сел писать большой роман, имея в кармане 25 рублей денег и – все. Еще была старая мерзлая картошка да какое-то техническое сало. Да мама в это время умирала от рака. Но роман я все-таки написал. Забрался в деревню под Петрозаводском, в Чеболакшу, и – написал. Затем начал цикл романов «Государи Московские». Но писал с перерывами – то мне проламывали голову, то грозили посадить в «психушку», то на «химию» сослать – в каждом случае это отнимало год».

Тем не менее, Балашов не пытался критиковать власть и призывать повернуть всё вспять, как Солженицын, не связывался с английскими фондами как Лихачев. Путь Балашова можно назвать внутренней миграцией – переезд из Северной столицы сначала в глушь, затем в небольшую деревушку под Новгород Великий.

Не принесла больших изменений в жизнь писателя и Перестройка. Книги вроде как печатались гигантскими тиражами, однако автор был забыт и не получил за гонорары ни копейки. Не был принят Балашов и в круг новой творческой элиты. Единственным достаточно известным ценителем Дмитрия Балашова был Лев Гумилев.

Но если судить по творчеству Балашова, то меньше всего оно похоже на мечтания современных евразийцев. Автор описывает те или иные пути развития России в зависимости от сюжетной линии и по большей части эта идея Руси, как антипода Орды. В Великом столе и вовсе чувствуется сожаление, что не Тверь, а Москва победила и две сотни лет еще придется быть связанными с татарами, а не с Литвой. Впрочем, судить об исторической литературе и вообще об истории через призму современных политических концепций глупо. Особенно если они появились в эпоху постмодернизма. Балашова надо читать, чтоб попасть в те древние времена и вынести оттуда что-то для себя.

#ПК_библиотека