Классическое произведение Льва Толстого «Крейцерова соната» начинается с евангелической отсылки к скопчеству: «Ибо есть скопцы, которые из чрева матернего родились так, и есть скопцы, которые сделали себя сами скопцами для царства небесного. Кто может вместить, да вместит». Толстого знают в основном по «Войне и миру», тогда как один из главных вопросов, который волновал великого писателя – это вопрос любви. Лев Толстой первым из великих литераторов (и, возможно, единственный из них) выступил за полную отмену семьи и секса.

Это удивительно, ведь Толстой как раз и прославился классическими семейными романами, а также неутомимым эросом – писатель зачал как минимум тринадцать детей. Как минимум – потому что Толстой любил не только свою жену, но и кухарок с прачками. Поэтому удивительно, что к 80-90-м годам XIX века Толстой перешёл к яростной манифестации антисекса. Вспомним хотя бы детальные генеалогии «Войны и мира» (конец 60-х), все эти семьи, любови, страсть, чувственность и позднюю «Крейцерову сонату» (1890), где Толстой секс полностью отменил.

Одна из самых известных биографий Толстого за авторством Виктора Шкловского начинается с главы: «О зелёном диване, который был обит чёрной клеёнкой». Шкловский описывает самую дорогую для Толстого вещь – диван, на котором родился писать и на котором он зачал почти всех своих детей: «Из всех вещей в доме Лев Николаевич любил, вероятно, больше всего кожаный диван. Этот диван должен был быть плотом, на котором от рожденья до смерти хотел плыть через жизнь Лев Николаевич Толстой». Поворот Толстого на сексуальной тематике состоялся очень рано. Ещё в 1847 году (ему всего 18) молодой Лев записал в дневнике: «Я получил гонорею понимается, от того, от чего она обыкновенно получается; <…> Главная же польза состоит в том, что я ясно усмотрел, что беспорядочная жизнь, которую большая часть светских людей принимают зa следствие молодости, есть ничто иное, как следствие раннего разврата души».

То есть с юношества Толстой убедился, что разврат проистекает от распущенности души. Это, кстати, существенное расхождение с духом сциентистской эпохи, которая полагала, что вся суть человеческого падения заключается в сфере биологии. Толстой прекрасно знал о телесных западных теориях: в романе «Воскресение» князь Некхлюдов читает работы Шарко и Ломброзо, т.е. «учёных», озабоченных деградацией человечества. Но Толстой стал объяснять её с нравственной стороны. Тому немало поспособствовал не самый счастливый брак с Софьей Андреевной, которая хоть и принесла писателю много детей, но вся извелась на ревность и ответную, полумифическую привязанность к композитору Танееву. Порой поговаривают, что эта духовная связь послужила основой для «Крейцеровой сонаты», хотя схожие мотивы мы можем найти и в более ранней «Анне Карениной».

Действительно, некое физиологическое отвращение к деторождению можно увидеть в творчестве Толстого уже в «Анне Карениной» (1877). Рождённый в муках ребёнок описывается опосредованно: «поднимая и поднося что-то (ребёнка – прим. ПК) красное, странное и колеблющееся. - Постойте, мы прежде уберемся, - и Лизавета Петровна положила это колеблющееся и красное на кровать, стала развертывать и завертывать ребенка; одним пальцем поднимая и переворачивая его и чем-то посыпая». То есть не чудо деторождения произошло, а на свет выполз «колеблющийся» комок красной слизи. Отвращение к физиологичности постепенно нарастало в творчестве Толстого, пока в 1880-90-х. писателем окончательно не завладела тема порицания половой любви.

Сюда относится упомянутая соната, роман «Воскресение», «Отец Сергий», «История Фредерикса», «Холстомер» и статья «Об отношениях между полами». В «Холстомере» (1885) от первого лица рассказывается история оскоплённого мерина, который рассуждает о любви, выхолащивании чувств и о своём хозяине Серпуховском, который также, как и конь, пострадал от влечения плоти. В этом смысле не только конь, но и серп, спрятанный в фамилии хозяина, прямо указывается на осевой кастрационный мотив. Повторяется скопческая линия и в «Отце Сергии» (1890), когда священнослужитель пылает страстью к дурочке и, чтобы побороть соблазн, отрубает себе топором палец на руке. Толстой как бы скрещивает брань духовную и физическую, пытаясь вывести единый рецепт сохранения нравственной чистоты.

Разберём подробнее главное антисексуальное произведение писателя, а именно «Крейцерову сонату», которую Василий Розанов сравнивал со «Страдами» основателя скопчества Кондратия Селиванова. Василий Позднышев рассказывает протагонисту о том, как в ревности он убил свою жену. Ну и ладно – была же ревность с изменой и в «Анне Карениной», но Толстой прямо-таки обрушивается на саму идею секса. Причем страдают не только женщины («женоутлый сосуд»), но и мужчины: «Всякий мужчина испытывает то, что вы называете любовью, к каждой красивой женщине». А ещё по Библии знаем, что тот, кто даже в мыслях возжелал чужую женщину, тот уже прелюбодей. Толстой осуждает не только проституток, к ним он даже испытывает какую-то жалость, с горечью подмечая, что государство заботится о том, чтобы шлюхи не болели сифилисом, тогда как надо бы озаботиться проблемой разврата. Не жалеет писатель и женатых, которые суть тоже проститутки: «Строго определяя, надо только сказать, что проститутки на короткие сроки - обыкновенно презираемы, проститутки на долгие – уважаемы».

Проституция на более долгий срок – вот как определяет Толстой институт брака.

Более того, Позднышев утверждает, что секс ради продолжения рода тоже мерзок. Нет никакого смысла воспроизводить в крови и сукровице новых людей, ведь они точно также падут в разврате. Причём Толстой тут заглядывает на век вперёд, указывая различным позитивистским childfree на их место возле неолиберальной параши: «Проповедуй воздержание от деторождения во имя того, чтобы английским лордам всегда можно было обжираться, — это можно. Проповедуй воздержание от деторождения во имя того, чтобы больше было приятности, — это можно; а заикнись только о том, чтобы воздерживаться от деторождения во имя нравственности, — батюшки, какой крик: род человеческий как бы не прекратился оттого, что десяток-другой хочет перестать быть свиньями».

Отрывок, на самом деле, очень смелый для конца XIX века. Не зря «Крейцерова соната» была запрещена в России и США. Так почему Толстой вдруг так напал на идею плотской любви? Культуролог Ольга Матич (племянница того самого Василия Шульгина) с вполне себе фрейдо-структуралистских позиций деконструирует круг чтения Толстого и утверждает, что корни его позднего «антисекса» лежат в западной сциентистской литературы. С большим удовольствием в книге «Эротическая утопия» Матич пишет про анатомированные тела, сексуальный фетишизм, посткоитальные сцены, прокреацию, но, кажется, исследовательница запутывается в модном лексиконе, который, в лучшем случае, рисует антисекс Толстого как болезненную дегенерацию, навеянную духом fin de siècle. Это, кстати, характерная черта чуть ли не для всех западных славистов, когда они касаются темы русского потаённого. Взять хотя бы Лору Энгельштейн, которая зачем-то написала о скопцах с позиции непререкаемого фрейдизма, за что её раскритиковал тот же Александр Панченко младший. В форме статьи мы вряд ли сможем раскрыть свой подход к теме антисекса Толстого, но хотелось бы выдвинуть одно предположение.

А что, если к радикальному отречению Толстого от плоти, привели не только телесные антиутопии Запада, но и русское сектантство? Ведь период, когда Толстой начинает нападать на секс (80-е), хронологически связан со временем, когда автор соприкасается с сектантами. Пока только рационалистическими духоборами, но и у них секс подвержен серьёзному контролю. Толстому поначалу нравились рационалистические секты ещё и потому, что их постоянный труд отвлекал тело от тяги к другим телам. Сексуальная энергия сублимировалась в труде, который выступал антисексуальным терапевтом. Нет, понятно, что Толстой искал в сектантах опору для борьбы с синодальным православием. Понятно и то, что основой аскетизма Толстого стала своеобразно понятая христианская этика. Но были ли взгляды Толстого на секс подстёгнуты именно что сектантскими практиками? Вполне возможно, что так. А какая самая яростная антисексуальная секта в мире? Разумеется, русские скопцы.

Толстой состоял в переписке со скопцом Гавриилом Прокопьевичем Меньшенином (1862—1930), который был выслан в Якутию. С 1900 тот лично знаком с писателем. Меньшенин прочитал «Крейцерову сонату» сразу после её выхода и понял, что Толстой-то «из наших». Он немедленно написал в Ясную поляну с вопросом, как автор смотрит на библейские свидетельства о скопчестве: «Льщу себя надеждой удостоиться получить от Вас, граф, прямой ответ по смыслу св. писания из главы от Евангелия Матвея, на чем скопцы основываются в отношении оскопления».

Но Толстой, столкнувшись с реальным половым нигилизмом, пошёл на попятную. Он начал проводить типичные антископческие аргументы, что известная цитата из Матфея – это о брани духовной, а не телесной и что деторождение нужно, ибо через него совершенствуется человечество: «Пока люди не достигли совершенства, они производят потомство и потомство это совершенствуется». Закончил письмо ко скопцу Толстой следующими словами: «Я написал Вам от души, как брату, все, что думал, и очень рад буду узнать о том, как Вы примете мое мнение». Меньшенин отвечал: «Вы говорите скопчество противно духу истинного христианства? Кого нужно подразумевать истинным христианином? И кто достиг из людей совершенства? Иисус Христос требовал от нас, чтобы мы были целомудренны, и не требовал от нас производства людей». И продолжал агитировать мирового писателя на принятие печати: «Скопцы же не считают идеалом спасения лишь отнятие детородных членов. В основе их учения лежит непременная добродетель и исполнение всех тех добрых дел, что заповедал нам Иисус Христос, т. е. быть идеально честными, братолюбивыми и равными... Дела без веры мертвы, если и вера без дел мертва есть. Вы говорите, что этим ставят себя скопцы в невозможность грешить, да, это правда! Они говорят так: Господи! Волею и неволею спаси меня! Так или иначе цель же понятна — желание достигнуть целомудрия, а она-то открывает путь к спасению... Так или иначе скопцы могут ли рассчитывать на милосердие божие в загробной жизни, так как они всецело обрекли себя на служение Богу».

Не смотря на очевидные разногласия, и Толстой, и Меньшенин верят, что нужно стремиться к антиполовому совершенству, стать белыми ангелами, только Толстой настаивает на том, что необходимо добыть это в духовной брани с отростком Сатаны, а Меньшенин доказывает, что раз бороться с властью окаянного уда, то бороться под корень. В послесловии к «Крейцеровой сонате» Толстой специально подытожил для своих критиков: «Вывод же, который можно сделать из этого, тот, что надо перестать думать, что любовь плотская есть нечто особенно возвышенное, а надо понять, что цель, достойная человека,— служение ли человечеству, отечеству, науке, искусству ли (не говоря уже о служении богу) — какая бы она ни была, если только мы считаем ее достойной человека, не достигается посредством соединения с предметом любви в браке или вне его, а что, напротив, влюбление и соединение с предметом любви (как бы ни старались доказывать противное в стихах и прозе) никогда не облегчает достижение достойной человека цели, но всегда затрудняет его».

А скопческая переписка Толстого сохранилась благодаря большевику Бонч-Бруевичу и её даже можно найти в сети. От этого факта ориенталистская Ольга Матич просто отмахнулась, но мы знаем, какое колоссальное влияние оказывала низовая духовная жизнь на интеллектуалов России конца XIX-начала ХХ веков. Не стал исключением и Толстой, фигура не только русская, но и мировая. Ведь Толстой – это переход от классического периода отечественной словесности к мессианскому ужасу Серебряного века, когда чуть ли не все большие творцы, от Владимира Соловьёва до Максима Горького, ощущали близкий конец старого порядка.

В том, что Толстой дошёл до полной отмены секса, есть определённая заслуга русских мистических сект. Видимо и скопцов тоже. Вопрос в том, какова степень их влияния на творчество и взгляды великого писателя. Вот ещё одна потаённая тема, которая только ждёт своего исследователя.

#ПК_статья