Отдай мне мое сердце.
Что оно – мое сердце? – мне не ведомо. Но я что-то помню – не дай мне этого забыть.
То, что я помню – не то, что я видел. То, что я видел – не то, чем я стал.

Разноцветное драже в картонной мензурке, кислотная жвачка или «просто добавь воды» – это ли я? Коллекция соток, шампунь с «заспиртованным» диплодоком, переводные татуировки, альбомы с глянцевыми листами для собрания наклеек: пустоты под №6, 16 и 23-24, – ведь я желал их заполнить. Ферби, играющие в прятки и алчущие еды, мини-Ферби из хэппи-мила, киндер-сюрпризы с пингвинами и бегемотами, лягушками и львами; котельная, свитер в красную и зеленую полосы, заупокойное: «три-четыре, запирайте дверь в квартире», воскресение перчатки – титры. Мне было страшно. Воскресение? Да, пасхальные кролики и желторотые цыплята, Винни-Пух на страницах Диснея. Рождественская история про Скруджа, прочтенная прежде рассказа о Гебриеле Грабе, похищенном нечистой силой; прежде Гоголя. Прежде Гоголя – «Кузя: Новый год» и Мортал Комбат, трассы Лос-Анжелеса и право убивать. Игра в резиночку. Пикачу, овчарка Рекс, пришелец Альф, «Дикий Ангел» – для сестры, «Санта Барбара» – у бабушки. «а-йя!» Бездна экранов: и люди, присасывающиеся друг к другу ртами, и люди, барахтающиеся в кровати, и чувство – новое, странное, удушливое чувство – когда мне не исполнилось шести. «Огоньки»-вакханалии на Первом, оранжевая клякса Никелодеон; измятые капитошки, прорванные белым порошком; магнетические рамки-перевертыши с песком или пузырящейся жидкостью. Жуткие сказы про бегущие по стенке зеленые глаза, аудио- и видео-кассеты, молодежные журналы для крутых ребят. Если розовое – девочки, голубое – мальчики. Не правда ли? Базары, воняющие окороками и рыбой; отец и шансон, отец и ЧОП, отец и водка. Готы и гриндерсы, наследники гранжа и конверсы. Шведские стенки, пахучие серванты, хрустальные графины, винегреты, салюты; убогие иллюстрации на учебных тетрадях и папках; школьная фотокарточка в образе татарина с овцой на руках, – было и такое. Похвальные грамоты и прививки, прилежное поведение и отличное окончание: с первого по пятый. Забвение.
Туманное забвение, и леность, и скука, и та тупая гадливость, с какой отрок ложится на печь. Я был отроком. И я лег. И лежал.

Пока ни пришли они.

Студенты с топорами, что принялись вытравливать и выедать лак, скоблить краски, бить плафоны и зажигать свечи. Пока не пришли они – было тускло. Но они развели огонь – и мне сделалось темно. В тошнотворном чаду, в ветхозаветном блуждании – я протянул ладонь и нащупал Христа. А студенты дышали в виски, совали под нос свои распятия, которые я страстно целовал, целовал, целовал. И плакал. А студенты заносили надо мной свои топоры и раскалывали, раскалывали, раскалывали. Тогда я что-то вспомнил. И то, что я вспомнил – было тем, чем я стал. Я полюбил сокрытое под спудом. Я полюбил бездну, которая восстала на меня и вперила глазницы святых ликов и бесовских рож; такая красивая, такая уродливая – она просила ласк и розог; песни, что поднимется над землей, пляски, что затопчет её до полусмерти. Она восстала – а я пал; и поднялся уже обугленным, почерневшим, диким, чтобы искать иных – неистовых, отверженных, свирепых. Кровное возопило ко мне, и излилась болезная кормилица – сквозь номерные пустоты переступила, всех диплодоков подмяла. Я научился быть безумным, дерзнул обожать Бога, дерзнул вопрошать с колен: пади вместе с нами – и она восстанет.

Отдай нам её сердце.

Песчаную и знойную дорогу с хрустящей под ногами мелкой россыпью камней. Покатый к реке склон меж грубо-зеленого цвета дерев; гранитные корни древнего дуба. Бег. Мель; бархатистую глину и прозрачную, призрачную воду; вьюна, юрко скользнувшего боком о щиколотку; золотые наши плечи, позолоченные наши волосы, – до которых нам не было дела. Как согретые солнцем – объятия матери. Бездонную ночь, распавшуюся на звезды; бессонную ночь! И фырканье ежей в кустарниках, и всплеск крыльев в омуте листвы, и глухой, как падение, лай над покоем. Грозу, бросающую горящие копья в окна, и иссиня-раскалённое небо, нависшее, подобно дряхлому старику, над душой дитяти. Благословление – проклятие. Пропахшую костром одежду; кожу, рдеющую в отсветах пламени; и языческие тени, отбрасываемые каждым. Зарницу-всполох, красную зарю, ключевую прохладу утра, да брызги росс на румяном рассвете. Землянику под лысой кочкой, медовые соты-янтари; судорожные запястья с фиолетовыми венами, долголетнюю костлявость и блаженно-седенькую макушку и голос из стоптанной словесами гортани: его длинную, будто клубок, сказку о том, как «пошел козел за лыками, а коза пошла за орехами» – сказку-птицу, изустную и неуловимою, привольную небыль! Промасленный, похожий на нутро ларца – храм; драгоценное затишье, ладанный шепот и самоцветные блески с переливами. Смуглую пяту, да ладонь-лодочку – вот и вся вера у ребенка. Вот и вся вера – крохотное тельце на лебяжьей шейке мальчишки, сотворившее мир. Без трех перстов, без двух перстов, без аза: «Боженька, Боженька, миленький, пожалуйста!» – и горы сходили с мест. Так отдай нам её сердце! Всё царство изумрудных стрекоз и расчудесных перьев, всех косолапых, да косых; латунных икон и истовых поклонов; мятежную вьюгу с архангелами и ангелами; маленьких людей в пальто, да чумазого черта на колокольне – всё царство отдай: чтобы казниться и бичевать, чтобы молиться, да грешить, и чтоб вертись оно, пестри, плюй, смейся-смейся! Рыдай! И, ох, реви ж, русская, ох, тоскуй! За бубенцы вороных, за кандалы Аввакума, за головы, главы, колокола – за звон, человече, давай ка за звон!

Отдай нам наше сердце!
Что оно – наше сердце? – нам ведомо. Не дай нам этого забыть.
Ибо то, что мы помним – не то, что мы видели. Ибо то, что мы видели – не то, чем мы стали.

#ПК_творчество