Порой я вспоминаю милых своих однокашников. Неважно в каком они учились в городе и было ли это в школе или в университете. Вы и сами знаете эту прекрасную породу мечтателей, которые, подчиняясь юности, предаются смелым фантазиям. Мальчишки и девчонки, они курят на кухнях сигареты и пьют дешёвый портвейн, читают Достоевского и бегают по городу, срывая чужие листовки – всем кажется, что главное впереди, что пройдёт ещё пара лет, что будет прочитана ещё одна книжка или выкурена ещё одна пачка, как всё вдруг изменится, планы осуществятся, а мечты исполнятся.

И ведь знают про Пруста, и смотрят талантливого Бертоллучи, но кажется, что время остановится не для них, что вот он-то, именно он, избранный, что без него мир не проживёт и секунды, потому и на войну можно, и на убийство можно, и выступить вперёд, пока все молчат, тоже можно. И несколько обидно, когда в мальчишескую грудь вдруг попадает пуля, и несколько (парафраз и ирония) лет тюрьмы звучат в зале суда также буднично, как на вчерашнем приговоре какому-то барыге. Чуда не будет – оно опоздало на поезд. Ничего удивительного не произойдёт, ведь сказку давно запихали в багажник вишнёвой девятки и увезли в неизвестном направлении. А мечтательные мальчики и девочки пока не знают об этом. Они кружат в ночи и их пожирает пламя.

Я помню девушку, которая ходила на самые интересные лекции в городе, которые кропотливо записывала в длинную, похожую на морду дога, тетрадь. Она хотела издать их отдельной книжкой, не знаю зачем, просто хотела. Почему бы, собственно, и нет? Или мальчишка (говорю без всякого уничижения), который любил накатить и любил читать. Ему казалось, что маргинальная тяга к алкоголю, приближавшая его к Сократу и другим великим пьяницам, делает рассуждения о философии особенными. Это ведь так «необычно» – пьяненько говорить об эйдосах и античности или блевать каким-нибудь неоплатоником. Что теперь с тем мальчиком и той девочкой? Да ничего. Всё у них хорошо. Работают, читают. Оба выучились и мало пьют.

Молодые люди мечтают о подвигах, покорении границ, о том, чтобы уйти навсегда на север, где взять и умереть. Хотят стать учёными, чтобы их цитировали рядом с Гегелем. Пишут книги, надеясь на славу Набокова. Кто-то верит в фашизм, а кто-то в революцию, но все они одинаково пасынки, а не сыны. Они ещё мечтают, ещё пишут, надеются, идут по дорожке из жёлтого кирпича. Ещё, но уже. Кому-то уже четверть века, а кто-то стал толерантнее и тяжелей. Вот эта ситуация хуже всего – за пару месяцев до того, когда человек понимает, что все его грёзы остались где-то в две тысячи тринадцатом. Что юность осталась в сапогах, которые он так и не надел. И врагу своему не желай жить в момент, когда затихает мечта. Вроде была она, а теперь лишь сувенир на память.

Как же много грёз. И как много воодушевлённых людей. Сколько их вообще было? По университетским общежитиям, по виртуальным группам, задумавших, ни много ни мало, перевернуть весь мир, по ячейкам и кружкам, революционным и мистическим, в каждой избушке и многоквартирном доме, везде и всюду. Один, помню, мечтал погибнуть в девятнадцать – до сих пор жив. И хорошо. Другая, как только поднакопит чего нужно, тоже хотела последовать жертвенному примеру. Недавно вот виделись. Наверное, всё ещё что-то копит, ещё чего-то ей не хватает. И я желаю, чтобы так было подольше. Пусть живёт. Однажды сидел на даче, где один молодой человек уговаривал вместе сжигать пункты одной медвежьей партии. С жаром так уговаривал, с пламенем в глазах. Так уговаривал, что не согласиться было невозможно. Теперь вот раскаивается, что раньше занимался подобными глупостями. Он работает, хорошо кушает и на вырученную разницу оплатил курсы военной подготовки. Не знаю зачем, но оплатил. Тысяч двадцать отдал, вроде.

Это всё напоминает великий фильм «Пустыня Тартари». Там затерянный гарнизон предвкушает нападение мифических татар. Люди ожидают не казни, не освобождения, а грандиозной баталии, где молодые офицеры наконец-то смогут проявить себя. Но поколение сменяется за поколением, служаки стареют, сходят с ума, умирают от болезней, так и не вкусив радость битвы. Зритель пугается, когда видит, как молодого главного героя в волосах вдруг появляется седина. Фильм является наглядным предупреждением всем молодым и пылким юношам, что ожидание какого-то часа Х или той самой «идеальной ситуации», когда можно будет проявить себя, есть фикция, ложь и погибель. Нет ничего хорошего в том, чтобы провести всю свою жизнь на наблюдательном пункте. Но, быть может, нет ничего хорошего и в том, чтобы что-нибудь оттуда увидеть.

Милые, милые фантазёры. Без вас не был был полон пейзаж с озерами берёзками. Маниловы и Циолковские, одушевлённые и не очень. О вас, милые фантазёры, каждый второй роман мягкого XIX века. Слоняетесь вы по страницам или вдоль жёлтых стеночек, на небо смотрели, стихи загадываете. Мечтают фантазёры устроить переворот – если не политический, то хотя бы в медицине. И любовь повстречать на всю жизнь, а если не получится, то и жизнь эта совсем не нужна. А на деле? На деле ничего особенного. Всё, как у людей. Как на любом континенте и в любой стране. Счета пришли, ребёнка нужно кормить. Увы, ничего нового. Как там у Герцена в упомянутом XIX веке: «Молодые люди чертили себе колоссальные планы... Никто не подозревал" что один кончит свое поприще начальником отделения, проигрывающим все достояние свое в преферанс; другой зачерствеет в провинциальной жизни и будет себя чувствовать нездоровым, когда не выпьет трех рюмок зорной настойки перед обедом и не проспит трех часов после обеда; третий – на таком месте, на котором он будет сердиться, что юноши – не старики, что они не похожи на его экзекутора ни манерами, ни нравственностью, а все пустые мечтатели».

Оглядывая круг людей, которые знают меня и не знают, видели и не видели, я задаю себе всего один вопрос. Есть ли среди них хоть один, чья мечта пусть немного, но исполнилась? На чуточку. На сантиметр. Надо сказать, что один есть. Один на десяток-другой неглупых людей. Значит ли это, что мечты так редко сбываются? Не знаю. Но я точно знаю, что её не нужно ожидать, прохаживаясь по гребню стены. Нападения мифических татар не произойдёт. Красный май 68-го не загорится сам по себе, как локон, попавший в пламя свечи. Девочка, мечтавшая о пуантах, купит себе калоши. Я ни о чём не прошу. Я и сам ничуть не лучше. Умоляю только: не повторите путь офицера Джованни Дрого.

#ПК_публицистика #ПК_фильм