В определенной степени мы все подвержены безумию. Но теперь не тому, которое, точно порок, пытаются скрыть, а безумию, требующего громкого о себе заявления. Собственно, само сумасшествие заключается в том, что о нем говорят. Говорят с гордостью и сознанием исключительности, говорят много и неправильно. Если раньше безумие считалось меткой, что прятали за длинными рукавами или полой пальто, то теперь, оно - лавровый венок на голове избранного.

Мишель Фуко охарактеризовал положение умалишённого, как «строгую изоляцию» и вместе с тем «наивысшее воплощение его переходного статуса». А самого безумца нарек «запертым у ворот города», у которого «не может быть иной тюрьмы, кроме порога».

«Для внешнего мира он - внутри, для внутреннего – вовне».

Прежде безумец выступал объектом. Над ним насмехались и им же восторгались. Его изучали на расстоянии или познавали вблизи. Он был интересен, сумасшествие - притягательно. Ибо последнее являло «не только темные глубины человеческой природы, но и знание». Ныне, знание это утеряно, безумец превратился в субъект, а деятельность его - привлечение к себе внимания.

Так, фатальное в своем понимании слово «безысходность» обрело повсеместное, а, следовательно - поверхностное значение. Более того - его возвели в статус, статус отверженного. Когда «человек в футляре» есть привилегия, которую должно заслужить. Это своеобразный оксюморон: открытое затворничество или, если хотите, массовый аскетизм - вот кредо XXI века.

To be or not to be, that’s the question. И ответ очевиден - быть, но не Гамлетом, а Офелией. Потому что время Данко прошло: жертвовать во имя народа - глупо, стать жертвой общества - элитарно. Как элитарно быть личностью глубоко духовной, но никем непонятой, высокоинтеллектуальной, но находящейся среди обывателей.

В XVI веке лепру сменило сумасшествие, физическое уродство уступило душевному, и лишь одно осталось неизменным:

«Система значений и образов, связанных с персоной прокаженного; это смысл его исключения из социальной группы и та роль, которую играет в восприятие этой группы его навязчивая, пугающая фигура, отторгнутая от всех и непременно очерченная сакральным кругом».

Сумасшествие, в свою очередь, передало эстафету театрализованному представлению, в котором отшельник сам проводит границу между собой и социумом и сам же ее переступает. Любопытно, но по другую сторону черты оказывается все больше людей - это и есть принцип, по которому формируется каждое новое поколение: зеркало против зеркала. Бесконечная череда повторений, которой не подвержен только один человек: единственный, лишенный отражения, он отображает в себе целый мир, и это - безумец.

До XV века вместо него выступала смерть, в руках у Мойр она была орудием и оружием, над земной жизнью вершил фатум, Фемида - над загробной. Но человечество, нашедшее в смерти разочарование, вскоре разочаровалось и в рождении. «Открыв ту роковую неизбежность, с которой человек обращается в ничто, западный мир перешел к презрительному созерцанию того ничтожества, какое представляет собой само существование человека».

Изначальной реакцией на неразумность бытия стал смех, первым философом, высмеявшим его - был Брант, предметом иронии выступила ересь. Когда же последняя переросла в сумасшествие, сумасшествие обратилось в силу, а сила, благодаря Босху и Брейгелю, воплотилась в образ - человеку стало страшно. И именно в этот момент глупость разделилась, готическая символика распалась, а история положила исчисление безумцам, образы которых теперь нарицательны.

1.

На протяжении многих лет умы философов занимали понятия «таланта» и «гениальности». Сама мысль об осознании собственного величия считалась губительной, ибо говорила о наличии первого, но отсутствии второго. Примером тому служат Моцарт и Сальери. Образ гения был воплощён в наивном ребенке или девственной Богине, не развращенной природной красотой. Пророчество заключалось в творчестве по наитию, легком и бессознательном. Талант же олицетворял холодный рассудок и трактовался как пародия на аутентичную одаренность.

Таким образом, писатель утратил статус избранного, но стал избранным в другом - он оказался единственным, способным поведать об инфантильном гении: о поэте, музыканте и о художнике - хранителях страшной тайны, в них же самих и зиждившейся. Тем весомее оказывался резонанс: великий дух в безвольном теле. Именно они отвечали понятию о трагическом элементе безумия, сила которого «развернута на пространстве чисто визуальном», в отличие от элемента критического. «С одной стороны - Босх, Брейгель, Дирк Боутс, Дюрер: бесконечное безмолвие образов» - образов мистических и могущественных, сокрытых в человеке, чей подлинный лик - Химера, рев - истинный голос, а гений - это Данте, осмелившийся заглянуть в лицо Дьявола. «С другой стороны, через Бранта, Эразма, через всю гуманистическую традицию безумие осваивается сферой дискурса». Однако, не смотря на преобладание последнего, мрачные тени трагического элемента все еще проступают за философией «безмятежной истины вещей» и на полотнах Ван Гога и в творчестве Льюиса Кэрролла.

2.

Искусство располагает рядом произведений, объединивших в себе оба элемента безумия. Те, кто осмелился сделать это - создали свою исключительную вселенную: где явь - сон творца, а действительность - его восприятие и восприятие, как правило, ироничное, тогда как грезы их ирреальны. Кажется, что каламбур лишен смысла, что сюрреализм - не более чем хаос, лихорадочный бред и то, что всецело отвечает нидерландской живописи, полной сказочных видений. В то же время, данное сумасшествие заключает в себе разумную аллегорию, а она - ничто иное как «языковой опыт, в пределах которого человек оказывался один на один со своей нравственной правдой, с законами своей собственной природы и истины». Под призрачной суматохой вещей кроется познание, злободневная карикатура - за архаичной маской, а подлинный смысл - в бессмыслице. Если философия уличала во лжи ученость, вкладывая в уста мудрецов праздные речи, то здесь - странные диалоги ведутся между чудовищами и рождают истину.

«обе мнимости взаимно уничтожаются, и звучит слово правды».

Именно безумное чаепитие демонстрирует слияние двух расхожих воззрений: от искусной игры слов и скрытого в них подтекста до фантасмагории Страны Чудес, путешествие по которой - еще одно звено в сумасшедшем вихре истории.

3.

Древнее безумие таило в себе истину - истина покоилась под землей. Зов к нему напоминал воскрешение мертвых. Русский человек эгоистичен и занят тем, что воскрешает самого себя. Его лихорадка - это знаковое явление в литературе, а ипохондрик - исключительный архетип.

Стоит начать с того, что сама природа русского человека безумна. Безумен русский классик, безумен его герой: и маленький человек и человек право имеющий, а потому - безумен читатель и даже критик, но последний - в меньшей степени. Нельзя пребывать в рассудке хотя бы потому, что есть такой город - Санкт-Петербург, невозможно оставаться счастливым, когда существует такой писатель, как Достоевский. Здесь - сумасшествие заключено в мысли, мысль заточена в человеке, человек - узник маленькой комнаты: слишком тесно. И дрянная шинель, и дырявая шляпа - все это символы пропащей души. Пропащей, ибо ни заплаты, ни высокие помыслы не залатают сердечных ран. Переступить черту и обрести покой - таково русское безумие. Потому что переступить - значит совершить преступление, оттого что черта - это край пропасти. Из бедности - в нищету: к вершине дна, то есть - к пороку. Все доведено до последнего предела: любовь, героизм, вера. Если обожание, то мучительное, самоотверженность - иступленная.

Сей Бог предпочитает грешников, а гениальность - сумасшедших.

«Страдание и боль всегда обязательны для широкого сознания и глубокого сердца. Истинно великие люди, мне кажется, должны ощущать на свете великую грусть».

Русская литература перекликается с распространённой в эпоху классического безумия идеей: человек - насекомое пред лицом Бога. Бог - это сумасшествие, сумасшествие - это разум. Как и наоборот. Познание, по сути, невозможно. И мораль строится не на поиске смысла, а на принятии его отсутствия и смирении. Подобно «безумию заслуженной кары», которое означает «распад сознания, карающий человека за разлад в душе», русский также отдает предпочтение самобичеванию, но во имя Христа. Его образ становится главенствующим. Идея о добровольном восхождении на Голгофу и совестливое самоистязание - вот основные признаки величия души, вот то, что поддерживает внутренний огонь. Отсюда: горение, как форма существования, самосожжение, как вечный источник тепла и света - есть русская идеология до дней последних донца.

4.

«Безумие - это всегда последняя крайность, предел, в том смысле, что оно необратимо. Ничто не может повернуть его вспять, к истине и к разуму. У него нет иного исхода, кроме мучительных страданий, а за ними и смерти».

Таково творчество Сервантеса и Шекспира, таков - самый могущественный, а потому - наиболее страшный вид безумия. Он - эпитафия рода человеческого. Когда все, что лишено земного успокоения, находит его, но уже за гробом. Если Гамлет - это образ отверженный и отвергнувший, построенный на волевом смирении - смирении яростном, хохочущем и в смехе том всепобеждающим, то Офелия - лик беспредельного отчаянья, без права на существование, без права на забвение. Ибо «безумие - это еще и неиссякаемая жизнь смерти».

Пугающим представляется именно реальность данного сумасшествия, его почти-что телесное присутствие в человеке: оно слагает песни, воссоединяется с течением воды и всецело овладевает разумом. За свою видимость в конвульсиях - видимость мнимую, жалкую - и в исступлении и в инерции - безумец стал больным. Но заточение его - лишь зримая интерпретация внутреннего мира. И когда умалишенный пытается выбраться из заперти - главной преградой выступают не стены, а костная плоть. Он - невольник в квадрате. Он - раб того, что выше Бога и безжалостнее Люцифера, он - жертва разочарования и в Святой Обители и в Царстве Теней. Над ним вершит власть познания. По достижении Олимпа - следует низвержение: высота обращается глубиной. Однако глубиной труднодоступной. Потому что сойти с ума намного сложнее, чем кажется.

#ПК_статья #ПК_библиотека