Позитивная дискриминация [ПД] – это политика предоставления прав и преимуществ меньшинствам в ущерб доминирующей группе для достижения ими статистического равенства. Популярным термин стал благодаря монографии Терри Мартина «Империя "положительной деятельности". Нации и национализм в СССР, 1923-1939». В переложении профессора Гарвардского университета [ПД] получила название «положительная деятельность». Констатируя, что большевики сознательно институализировали нерусские национализмы для того, чтобы держать их под контролем, Мартин всё же рассматривает СССР в вакууме, самодостаточно, без дооктябрьских предпосылок. Тогда как ПД не взялась из воздуха, а, пусть и в куда как менее гипертрофированных формах, но всё-таки была укоренена в практике Российской империи.

Обратимся к середине XIX в., времени расцвета колониализма и формирования европейских наций. Европу лихорадит желание горожан перейти из категории поданных в граждане. Десятилетие революций, некоторые из которых оказались подавлены русскими войсками. В 1849 г. славянофил Юрий Самарин написал интереснейшие «Письма из Риги», призванные осветить отношения между немцами, русскими и государством в остзейском крае. Какое положение в конце Николаевского правления занимали русские в Прибалтике? Самарин констатирует: «Между тем русские занимают доселе в городских обществах второстепенное место, т.е. не только уравнялись с немцами, но стоят ниже их – и русский генерал-губернатор находит это естественным… (сокр.) в этом радушном признании всех народностей заключается честь и слава нашего правительства».

Империя в политической практике делала ставку на местные элиты, а не на русский народ. Вспомним слова блестящего историка Андрея Тесля, который в книге «Первый русский национализм» подчёркивал, что поздняя империя Романовых оказалась в удивительной ситуации: она сохраняла контроль над Польшей, краем гораздо более развитым, чем остальная Россия - и в культурном, и в экономическом плане. Сложился парадокс, когда более сильная метрополия владела более развитой колонией и потихоньку попадала под её влияние, что было видно хотя бы в реакции части русской интеллигенции на польское восстание 1863-го года. Историк Алексей Миллер добавляет, что РИ на европейских окраинах была слишком слаба, чтобы заниматься там последовательной русификацией, поэтому она конструировала в том же остзейском крае местную идентичность, которая противостояла цивилизационному немецкому проекту. Миллер, говоря о той же, что и Самарин, Прибалтике, приводит такой пример:

«Число эстонцев на государственной службе в Ревеле (Таллине) в 1871 году составляло 4 человека (или менее двух процентов от общего числа), а в 1897-м их было уже 442, то есть более 50% всех чиновников».

Безусловно, чем ближе к 1917-му, тем настойчивее Империя пыталась проводить административную русификацию (отсюда и переселение крестьян, и ввод кириллицы вместо латиницы, и русский, как государственный язык), но создавая на окраинах «русифицированную этническую элиту», государство, когда его централизующая сила ослабевала, рисковало быть расколотым на части. Так и произошло в 1917-ом году. По сути, бомбу под основы Империи заложили не террористы или большевики, а сами власти, проводя политику лоялизации окраинных элит. Разумеется, «лояльными» они оставались до первого серьёзного кризиса.

Но похожая картина складывалась в отношениях Империи не только с инородцами, но и с русским населением. Власть тоже делала ставку на русских дворян, элиту, что выражалось в расширении социальной пропасти между низами и верхами. Со временем с обеих сторон её пришлось заполнять трупами. Достаточно посмотреть на экономическое положение русских, для чего стоит обратиться к историку Борису Миронову, относящемуся к РИ вполне положительно. В своём труде «Социальная история России» учёный приводит сведения о важнейшем показателе – средней продолжительности жизни:

«К концу XIX в. средняя продолжительность предстоящей жизни у новорожденного еврея равнялась 39.0 лет, башкира — 37.3 года, а у русского — 28.7, т. е. соответственно на 10.3 и 8.6 лет меньше».

Ладно образованные и зачастую богатые евреи, порой занимавшие в РИ высокопоставленные места, они вполне закономерно имели высокий жизненный потенциал, но даже сельские башкиры жили дольше русских! Но и это ещё не всё:

«Налоговая политика правительства преследовала цель по возможности уменьшить налоговое бремя для нерусских народов за счет русских. Кроме того, башкиры употребляли водку меньше русских, что также уменьшало государственные доходы в Уфимской губернии. Вследствие этого доходы на душу еврейского и башкирского населения в действительности были больше, чем о них можно судить по государственным доходам на душу населения».

И снова корни ПД в постреволюционной России обнаруживаются задолго до Октября 1917 г. Разница заключается лишь в том, что в СССР политика ПД приобрела чудовищные масштабы, тогда как в феодальной РИ она была вполне себе «терпимой».

Также очень важен демографический момент.

Профессор МГИМО Валерий Соловей в своей книге «Кровь и почва русской истории» приводит очень тонкое замечание. Оказывается, не смотря на то, что численность русского народа постоянно увеличивалась (как всегда бывает при первом демографическом переходе), его процентная доля в составе страны постепенно уменьшалась. Эти данные также можно найти в великолепной статистической монографии Миронова (хотя она недавно была подвергнута «критике слева», как раз за преувеличение «успехов» РИ). Итак, слово цифрам:

«Для сравнения укажу, что доля русских непрерывно уменьшалась — с 70.7% в 1719 г. до 44.6% в 1914 г».

То есть к закату Империи русские составляли в ней меньше половины населения. Инсинуации о том, что к ним нужно приплюсовать украинцев и белорусов (выйдет примерно 65%) выглядят несостоятельными: согласно Мирославу Гроху национальные проекты этих народов уже подходили ко второй стадии, когда местная интеллектуальная элита начинала артикулировать этничность в политические дивиденды. Да, украинский националист Чикаленко, отправившийся в 1903 году на открытие памятника Котляровскому в Полтаве, признаётся в дневниках, что если кто-нибудь пустил бы под откос два вагона поезда, то украинство погибло бы на десятилетия. Кстати, а кто поставил памятник Котляровскому в РИ? Даже не самостийные националисты, а полтавские малороссы. Не смотря на то, что большевики предпочли укоренить и заморозить нерусские национализмы, чем ускорили их формирование и отпочкование, Алексей Миллер в монографии «Украинский вопрос» в политике властей и русском общественном мнении (вторая половина XIХ века)» осторожно приходит к выводу, что РИ, даже сохранись она, всё равно не смогла бы эффективно противодействовать окраинным национализмам и как-то серьёзно отсрочить появление на свет украинской нации. Но это отдельный вопрос. Так что, как это неудивительно, но Российская Федерация – самое численно-русское государство за более чем триста последних лет истории России.

Имперская бюрократия выстроила сложную систему, которую с позиции современности вполне можно назвать мультикультурной. Она состояла из громадного сочетания плюсов и минусов для народов, вынужденных и согласных ей подчиняться. Этносы могли одновременно подвергаться как дискриминации (запрет на печать книг на украинском языке), так и поощрениям – поляки, в отличие от русских, не знали крепостного права, а евреи, подвергавшиеся гонениям, воинской повинности. К слову, рост русских новобранцев (индекс физического развития) в среднем был на 1 см. ниже, чем рост нерусских солдат, что свидетельствует о качественном разрыве в питании.

В итоге получалось очень шаткое имперское равновесие, сочетавшее и прорусскую и дискриминирующую их политику. Ведь неправильно представлять РИ лишь как дискредитирующую русских Систему. Отнюдь, всё имперское бытие – это и взаимодействие, и борьба, и подчинение, и служба, и бунт русского народа с государством Романовых. Западный исследователь Эрик Лор в монографии «Русский национализм и Российская империя» отмечал, что осторожность при игре с нацией: «…основывалась на глубоко укорененном консервативном недоверии российской правящей элиты к любым автономным формам национализма, включая русский национализм, поскольку любая радикальная программа национализации могла серьезно подорвать имперское государство и легитимность его элит». Кстати, Лор видит одну из причин краха Российской империи в том, что государство, ввязавшись в Первую Мировую и серьёзно в ней пострадав, начало проводить опасную русификацию в ситуации, когда русские составляли меньше половины населения страны. В качестве примера Лор напоминает, что первый серьёзный военный бунт-погром в России произошёл не из-за революционеров, а на основе шовинизма в мае 1915-го. Тогда в Москве восставшая толпа три дня (!) громила немецкие фабрики и была разогнана вошедшими в древнюю столицу войсками.

При желании можно провести аналогии с другими западными империями, где тоже можно найти многие из тех признаков, которые были присущи имперской России. Мол, ничего нового и так было у всех. Но на это справедливо отвечает Миронов: «Набор признаков Российской империи дает систему, новое целое, которое не сводится к отдельным признакам и не разлагается на них. Да, отдельные признаки Российской империи были свойственны другим европейским империям, но все вместе — нет».

Что имеем в итоге?

Империя стратифицировала население в первую очередь согласно сословному и религиозному принципу, но в законодательстве официально было закреплены привилегии определённых нерусских народов. Русские же платили больше налогов, хуже питались, меньше жили, чем те же евреи. Грамотных среди славян было меньше, чем среди неславян. К 1914 г. русских в стране стало меньшинство. Согласно налоговой нагрузке, русские были тягловым народом Империи, которые несли её на своих плечах. ПД была прочно институализирована в системе РИ, потому что она ещё не совершила переход к национальному государству, а оставалось очень сложным, лоскутным конгломератом из феодализма, представительской демократии и элементов абсолютизма. Страна, где не существовало единого юридического пространства, просто не могла относиться ко всем подданным, как к равным. Подданных России могли судить по-разному. Согласно их социальному или этническому происхождению. Элита окраинных народов, на которую делала ставку метрополия, ценилась безусловно выше, чем, скажем, русский крестьянин. Да и можно ли всерьёз говорить об едином русском народе в стране, где больше 80% населения проживало в деревне? Это ведь два разных мира. Городская высокая культура и архаичное село. Письменность против изустности. Реформы против «традиций».

Одним словом — пропасть.

И хотя в начале ХХ в. с началом активной модернизации, ситуация начала меняться, а Империя русифицироваться и национализироваться, эти запоздалые меры не смогли изжить гигантского социокультурного разрыва. Внутренняя колонизация в России не успела создать крепкий класс собственников – основу любой «демократии». Да и не только русские колонизировали чужие земли, но и иностранцы активно осваивали нашу территорию. Речь тут не о вполне комплиментарных европейцах, а о «жителях стран Азии». Как свидетельствует исследователь В.В. Оболенский за период 1911-1915 гг. в Россию мигрировало около полумиллиона азиатов. В связи с активным строительством железных дорог.

Поэтому советское государство не выдумало принцип ПД из воздуха. Разница в том, что где-то до 1953-го (смерть Сталина) эта дискриминация была возведена в куб. Если раньше с русского крестьянина сдирали всего одну шкуру, то теперь три. Если раньше за бунт просто пороли и вешали, то теперь расстреливали лишь с соблюдением формального суда. Империя выглядит «русским государством» лишь на фоне утопических безумств раннего СССР.

Но это уже совсем другая история.

#ПК_статья #ПК_история