Фильм Александра Сокурова «Русский ковчег» снят с одного дубля и одним кадром – полтора часа роскошного действа без единой монтажной склейки. Перед зрителем проходят три века истории России, собранной под крышей «Эрмитажа». Ковчег качается на волнах русской смуты, храня в себе европейскую культуру. И как проводники – два вневременных персонажа – некий заезжий аристократ, более всего напоминающий маркиза де Кюстина и невидимый Голос.

Фильм можно признать шедевром хотя бы с технической точки зрения. Около тысячи персонажей, костюмы трёх веков, шикарные планы, декорации, амплуа, точность и выверенность – словно зритель смотрит не фильм, а работу немецкому часового механизма. В какой-то момент, кажется, что сейчас кто-нибудь кашлянёт, забудет реплику, собьётся или почешет глаз, но этого не происходит, камеру и дальше плавно несёт по ковчегу из очередного зала на очередную лестницу. Но это лишь хитрая организация, этакий ликбез для иностранца, который теперь может освоить три века русской культуры за полтора часа.

Безумно прекрасен сухощавый маркиз де Кюстин. Это скорей всего именно он, человек, написавший замечательный русофобский труд «Россия в 1839 году». Замечательный, потому что Кюстин в некотором смысле русофил, который просит русских не вставать перед ним на цыпочках, не выслуживаться перед Европой – не заимствуйте, придумывайте своё, прорастайте из собственных корней, а не ездите за ними в Голландию, но, увы: «Ум этого народа-подражателя питается чужими открытиями». Вот и в фильме де Кюстин, задрапированный в чёрное и, как гриф, сложивши руки сзади, высокомерно скользит по залам «Эрмитажа»: «Копируете… даже начальство не доверяет вашим художникам. Ах, как русские умеют всё хорошо скопировать. А почему? А потому что собственных идей нет. Ваше начальство не хочет, чтобы у вас были собственные идеи. Да. В сущности, ваше начальство и все вы ленивы, сударь, ленивы». Прямо как реальный Кюстин, писавший, что собрание «Эрмитажа» неплохо, но смотрится странно среди снегов и реки с финским именем Нева: «Рафаэль – это не ваше. Рафаэль – это для Италии. Там тепло». А с каким ожесточением де Кюстин нападает на юношу, рассматривающего картину «Пётр и Павла», вы ведь даже Святое Писание не читали, а зачем-то судите о творении Доминико Эль Греко. И так у них всё, сокрушается дипломат де Кюстин, подражание-подражание-подражание. Ему возражает Голос – наше, русское, своё.

Три века, по которым идут эти Вергилий и Данте, поочередно врываются друг в друга. С открытия глаз Сокурова, мы словно вплываем в сомнамбулическое забытие, в котором темным огоньком появляется французский дипломат, говорящий, и сам тому удивляющийся, на русском. Однако его удивление видится нам лишь вежливостью, к которой обязывает то или иное обстоятельство. Он иронично улыбается, тихо-тихо соглашаясь с происходящим. С той же иронией он берет за руку слепую женщину, которая ощупывает скульптуры и с растерянной нежностью улыбается в пустоту, или начинает «говорить с картиной», покачиваясь в легком безмолвном танце с другой женщиной, по-видимому, нашей современницей. А какой момент, когда путешественники во времени подходят к маленькой зале, перед которой заведомо становится темно. Внутри – блокадный Ленинград. Ветер воет в выбитых окнах. Простой мужик сколачивает меж снегов и картин нехитрый гроб. Завидев дипломата, он гонит того стонущим ревом, что этот гроб – его, мужика.

Экскурсия завершается грандиозным балом 1913 года. Вместе с ним заканчивается и Европа. Три века – три напасти. Наводнение, Наполеон и Гитлер. Были моменты, когда ковчег трещал по швам, стихия вот-вот готова была ворваться в него, сокрушить вихрем драгоценные вазы и обмолоть позолоченный ампир. Европа в этот момент сжималась в России до размера «Эрмитажа». Сокуров хочет показать историю России цельной, не мозаикой, собранной по Италии и Франции, а единым, самобытным полотном, вытканным, впрочем, европейской нитью. Как будто и не было ничего иного. Как будто культура – это только то, что собрано в «Эрмитаже». Но ведь это культурный релятивизм, этакое толерантное название духовного расизма, когда превозносится и утверждается единственная система ценностей, а всё остальное по отношению к ней вторично и убого. А как же старинные иконы, новгородская и московская, и, где же ХХ век, чудовищный и прекрасный? Ведь Россия – это не только Европа, не только балы, книксены и эполеты, но и потрясения, абстракции, дикость, да вот хотя бы азиатство – чего стесняться очередного де Кюстина, если полстраны лежит за Уралом? Ведь нельзя восторгаться коллекцией картин Николая I, не замечая крепостного права. А если можно, если это не волнует (везде ведь так – хотя нет, далеко не «так»), то тогда и не стоит удивляться потопу 1917 года. Потому что когда что-либо не замечают, когда чем-нибудь пренебрегают, как другим, неважным и неинтересным, оно имеет свойство копить недовольство и неожиданно врываться в вышколенный мир высокой культуры. «Русский ковчег», показанный Сокуровым, неполон. Его уместнее было бы назвать «Европейским ковчегом», отчего, фильм, кстати, прекрасно был понят на Западе – им ведь показали не Россию, а маленькие Нидерланды. Да, это важная часть русской культуры, но не единственная.

Куда плывёт «Русский ковчег»? Контрастирующий с «Октябрем» Эйзенштейна, снятого в том же Зимнем Дворце, ковчег плывет внутрь самого себя, не зная, зачем ему нужны лучшие образцы европейской культуры. Действительно, зачем? Не искусство же ради искусства. Что, картины сами по себе привьют кому-то чувство прекрасного? А почему прекрасно это, а не древние мегалиты или бесхитростный лубок? Коллекционирование каждой твари по паре – это ещё не ковчег. Ковчег создаётся, когда мы не просто смотрим, а понимаем собранное, доканчиваем его за автора, ведь произведения искусства не существуют без тех, кто мог бы их оценить. Культура начинается не со скульптурного ансамбля, а с мышления. Его нужно вырабатывать, а не складировать по итальянским залам торшеры. Иначе получается тот молодой человек, не читавший Писания, но рассуждающий о картине Эль Греко. Говоря о значении русской культуры, прежде всего, нужно чётко формулировать вопросы. Как это в фильме по-иезуитски точно сделал маркиз де Кюстин:

«Вас интересует сама красота или представления о красоте?».

#ПК_фильм