Не дожив до своего восьмидесятилетия, во сне умер социолог Бенедикт Андерсон, автор классического труда «Воображаемые сообщества». Книга, рассказывающая о конструктивистском генезисе наций, пожалуй, только в России пользуется в неакадемической среде такой бешеной популярностью. И этому есть причины. Ведь Бенедикт Андерсон написал свой труд в начале восьмидесятых, когда американская гуманитарная наука переживала увлечение постмодернистской философией.

Андерсон рассматривал вопрос наций и национализмов с помощью конструктивистского подхода. Этнический конструктивизм – это детище ХХ века, когда на романтический национализм одновременно обрушилась критика справа и слева. Конструктивизм утверждает, что не существует понятий с неизменным содержанием, таких, как национальный дух, душа народа, архетипы и, скажем, не существует русскости, как посконного состояния. А то, что существует – это наши представления о национальном духе, о душе народа, об архетипах. В деле наций нет констант. Они постоянно меняются, устаревают и придумываются заново. Поэтому глупо говорить, что народ, который крестил князь Владимир и народ, воевавший под Бородино, имеют какую-то кровную или культурную общность. Зато существует наше представление о том, что эта общность есть. Конструктивизм занимается описанием таких мысленных механизмов. Он утверждает, что нацию формируют интеллектуалы, высокая письменная культура, элита, образованный слой, потому что они производят смыслы, которые внедряют людям в головы определённые клише и стереотипы. Например, что между русскими, читающими этот текст и людьми, защищавшими Рязань от монголов, есть прямая взаимосвязь.

Сегодня тезисы конструктивистской теории возобладали в научном сообществе. Да, её уже начинают критиковать, как, например, историк Каспар Хирши в непереведённой у нас книге: «Истоки национализма. Альтернативная история со времен античного Рима до Германии раннего нового времени». Хирши, не являясь примордиалистом, скрупулезно и на примере множества источников показывает, что идеи нации начали конструировать ещё в Средневековье до прихода капитализма и Нового Времени. Но пока что общепризнанным является подход Бенедикта Андерсона и ряда других конструктивистов – Эрнеста Геллнера и Эрика Хобсбаума.

Главная идея Андерсона в том, что в конце XVI века в Европе активно развивается «печатный капитализм». Латынь, в качестве основного носителя высокой культуры, отступает в сторону и на первый план выходят национальные языки. Они формируют пространство нации, потому что опускаются на один уровень с людьми: латынь «космополизировала» и объединяла Европу, тогда как национальные языки её сепарировали и разъединяли. На национальных языках говорят о ценах на петрушку, о том, что хорошо бы пойти покалечиться и умереть за местного королька. Национальные языки, если говорить серьёзно, формируют инаковое культурное пространство. Они о своём, ограниченном, о насущном. А дальше развитие капитализма, промышленная революция, урбанизация, люди насильственно и добровольно уходят из деревень в города, где уже не могут существовать по правилам закрытого землячества. Вместо ограниченного сельского топоса внутренние переселенцы сталкиваются с тысячами соседей, которых просто невозможно опознать в лицо, которые имеют разный достаток, происхождение, форму носа и характер. На первый план выходит не кровная или пространственная солидарность (свои это те, кто родился в моей семье или в деревне), а культурный стандарт (свои это те, кто думают и говорят, как я). Печатный капитализм два века обрабатывал европейские массы, одновременно унифицируя их и разобщая (к примеру, появление французов и их культурное отмежевание от англичан), пока в XVIII столетии интеллектуалы не начинают создавать нации. Поэтому-то, заключает Бенедикт Андерсон, нация – это суверенное воображаемое сообщество, ведь её члены чисто физически не могут знать всех своих собратьев по мышлению. Зато в воображении существует слепок всей нации, её выжимка, какая-то идея, то, к чему причисляет себя человек и за что он даже готов помереть. Не кровь, а язык – вот что важно, как утверждают конструктивисты. В общем-то, знакомая структуралистская идея, где текст и язык определяют системы, которые группируют нашу жизнь. «Человек живет не в стране, он живет внутри языка. Родина — это язык и ничего больше», как писал философ Эмиль Чоран. Впрочем, никому не нужно обманываться, Бенедикт Андерсон считал национализм ограниченной идеологией: «В конечном счете, именно это братство на протяжении двух последних столетий дает многим миллионам людей возможность не столько убивать, сколько добровольно умирать за такие ограниченные продукты воображения».

И не поспоришь. В каком-то смысле люди уже двести лет ожесточённо хотят умереть за довольно простую идею, которую они вообразили себе в голове. Исследователь приводит замечательный пример с памятниками Неизвестному Солдату, которые стоят во множестве стран мира. Но ведь под этими монументами не лежат кости. Они пусты. Это просто мрамор или чугун. Но люди несут к ним цветы и вполне искренне плачут перед мужественными изваяниями. Почему? Да потому что воображают себе нацию в голове. Они домысливают общность, к которой хотят себя относить: «Культурное значение таких памятников становится еще более ясным, если попытаться представить себе, скажем, могилу неизвестного марксиста или Памятник павшим либералам. Можно ли при этом избежать ощущения абсурдности?».

Дальше идут лишь технические детали того, как социальная ткань помогает человеку воображать нацию. Мы идём в музей, где видим русский доспех XV века или смотрим карту Черниговского княжества и проводим параллели от настоящего к прошлому. Ага, «Ратник» имеет текстуальные отсылки к древнерусской броне, а Черниговское княжество располагалось на территориях современных Курской, Орловской, Брянских областей. В итоге складывается воображаемое пространство нации. Впрочем, это не так интересно, как и то, что в каком-то смысле любой националист жертва своего воображения. Его всегда структурируют внешние факторы: тексты идеологов, пиво «Жигулёвское», книги Достоевского и комментарии на новостном портале «Правые новости». Вот здесь-то и начинается постмодернистский обман. Бенедикт Андерсон пишет:

«Поскольку у нации нет Творца, ее биография не может быть написана по-евангельски, «от прошлого к настоящему», через длинную прокреативную череду рождений. Единственная альтернатива — организовать ее «от настоящего к прошлому»: к пекинскому человеку, яванскому человеку, королю Артуру, насколько далеко сумеет пролить свой прерывистый свет лампа археологии. Такая организация, однако, размечается смертями, которые — по курьезной инверсии общепринятой генеалогии — начинаются с исходной точки в настоящем. Вторая мировая война порождает первую мировую; из Седана является Аустерлиц; а предком Варшавского восстания становится государство Израиль».

То есть уже начинается жонглирование смыслами, пастиш, коллаж. Происходит переворот: не означаемое делается первичным, а означающее. Взгляд формирует событие, а не событие взгляд. Битва на Куликовском поле произошла в 1380 году, чтобы Гумилёв через шестьсот лет придал ему смысл: «На Куликово поле пришли москвичи, серпуховчане, ростовчане, белозерцы, смоляне, муромляне и так далее, а ушли с него – русские». И мало кого волнует, что в 1378 уже была крупная победа русских на реке Воже.

Национальная память вообще вещь избирательная. Нам прекрасно известна ничейная битва под Бородино, сражение, в общем-то, ничего до конца не определившее – ни поражение русских, ни победу Наполеона, но мифологизированное чуть больше, чем полностью. А, к примеру, битва при Молодях 1572 года, где Москва разбила татар и османов, тем самым закрепив на текущие полтысячи лет свою главенствующую роль в Восточной Европе, широкой публике вообще неизвестна. А ведь когда-то сказания о битве при Молодях по значимости являлись для Руси чем-то вроде культа ВОВ сегодня – вспомним, что именно эту песню обрывает лже-царь в фильме «Иван Васильевич меняет профессию»: «Какая это собака?! Не позволю про царя такие песни петь». Удивительная инверсия – битва, сравнимая по значимости с Курской дугой, потребителю теперь известна лишь в качестве оформления комедии Леонида Гайдая. Или, к примеру, такой факт, что «свободная» Литва, которую любят противопоставлять ордынской Москве, платила дань татарам аж до 1560 года. Национализм – это всегда втянутый живот и выпяченная грудь.

Современные националисты с упоением предлагают изучать тезисы Бенедикта Андерсона, чтобы поскорее начать конструировать русскую нацию. Интеллектуальный национализм исходит из предпосылки, что если собрать в кулак группу талантливых людей, то они смогут создать русскую нацию 2.0. Особую надежду националистам придаёт советский опыт, когда российский парламентаризм был свёрнут в кровавую трубочку. А раз у русских пока ещё не было практики национального существования, значит, его можно сконструировать. Если Европа через эту стадию уже прошла, то мы можем, совершив хитрый финт, к ней вернуться.

Но, разумеется, этого не произойдёт, потому что мы живём не в реальности печатного капитализма, когда пространство языка и нации формировал исключительный феномен – новый европейский роман. В условиях информационного голодания он мог создать относительно гомогенную среду интеллектуалов. Сегодня же не существует ни дефицита образованных людей, ни дефицита книг, ни дефицита коммуникаций. В условиях распылённого зрелища, когда нам может быть за минуту доступна любая информация, просто невозможно сконцентрировать внимание масс на одном только национальном дискурсе. Слишком много вариантов, начиная от порнографии и заканчивая футбольными фирмами. Крупные идентичности, наоборот, эрозируют, мутируют и распадаются. Сравните, хотя бы, количество националистических группировок в начале девяностых и сейчас, когда мир опутала Сеть. Их число ведь умножились в сотни раз. Вплоть до самых экзотических вариантов. Суть в том, что сегодня невозможно создать на каком-либо направлении исключительную концентрацию знания, которое бы сформировало определённую культуру мышления. Слишком много альтернатив. Поэтому из всех националистических проектов получается только одно – секта или группировка разной формы успешности, от пары человек до пары тысяч. И во главе её интеллектуалы средней руки, которые всерьёз считают, что ворожат с текстами и создают какую-то там новую нацию. Бросьте! Даже главный националистический актор, язык, ежедневно меняется, деградирует и обогащается – пока десяток человек прочтёт про битву при Молодях, тысяча будет лолкать и пруфкать. Пёстрый коллаж современности не перекроить. Можно лишь на правах рекламы стать частью его воображаемой мозаики.

А то, что при таком подходе из истории исключается мистика, хотя бы намёк на иррациональное, на Божественный промысел или безумие, на что-то не очень логичное и не придуманное заранее, а спонтанное, делает конструктивистский подход безбожным, как обезжиренный йогурт. Конструктивистская практика – это что-то предельно неживое, вроде реторты или линейки, испачканной в меле. И ладно наверху ещё сидел бы какой-нибудь демиург, существо всесильное и тотальное, но ведь очень часто национальными штудиями увлекаются банальные гордецы, которые порой даже дефективны. Всё-таки люди – это не послушная игрушка в руках интеллектуалов, а гораздо более сложная сущность. Относиться к ним, как к болванчикам не просто этически плохо, но и социологически неверно.

Бенедикт Андерсон – это такая волшебная фея, которая оправдывает мечты юношей, создающих в социальных сетях группы, берущихся возрождать Русь. Особенно пикантно, что Бенедикт Андерсон считал национализм идеологической поделкой, деконструкции которой он и посвятил жизнь. Учёному казалось, что если подробно расписать функционирование этого механизма, люди перестанут болеть иллюзией национальной исключительности. Но этого не произойдёт. Человек продолжит занимать свой ум воображаемыми сообществами. Это не только нации, но и целый ворох мелких и средних групп: фанаты, читатели сетевых журналов, фронтовые братства, ордена, сектантские организации, общества реконструкторов, новый трайболизм... Ведь человек – это существо воображающее.

#ПК_статья #ПК_библиотека #ПК_национализм #ПК_критика #ПК_теория