Значение оперного театра для провинциального Новосибирска колоссально. Окно в Европу из сибирского сугроба позволяет почувствовать себя не в медвежьей шкуре, а культурной элитой. И это не претензия, не теорема о подобии, а правда самого большого и современного оперного театра в России. Туда не ходят, а совершают паломничество. Постановки «Сибирского Колизея» регулярно берут Золотые Маски, а премьерный «Тангейзер» и вовсе покусился на святое.

Опера Вагнера, как когда-то в Париже, вновь вызвала скандал. О, Вагнер и не мог обойтись без него! Вагнер, реформатор музыки, Вагнер, впервые повернувшийся к зрителям спиной, Вагнер, попавший под обаяние дикого Бакунина! Публике композитор известен из-за полёта валькирий, позволяющего ей считать Рихарда кем-то вроде язычника. Но «Тангейзер» полностью христианская история о грехе и всепрощении. Таковой она осталась и в прочтении Тимофея Кулябина. В новой версии певец Тангейзер стал режиссёром, снимающим фильм о юных годах Христа, которые тот проводит в гроте языческой богини Венеры.

Что удивительно, оскорбление веры здесь увидеть очень трудно.

Во-первых, никакого Исуса Христа в постановке нет. Есть актёр, который его играет. Он приходит на съёмочную площадку, переодевается в белый хитон и между сценами пьёт водичку из пластиковой бутылки. А языческая Венера, которую Тангейзер заставляет переодеваться, пока та не облачается в платье цвета крови? Какая богиня стала бы слушаться режиссёра? Визуально первое действие поделено на две части: слева Христос нежится в объятиях полуголых нимф и пытается вырваться из плены Венеры, а справа бегают статисты, ездят камеры, копошится Тангейзер и уставший оператор тянет к богам мохнатый микрофон. Благодаря биполярности пространства зритель понимает, что Христос, убаюканный грудными железами, ненастоящий, это не Бог, а только актёр, которого гримируют после очередного акта. Трудно представить, чтобы перед Нагорной проповедью Исуса пачкали пудрой. В итоге, отталкивая Венеру и её плотские наслаждения, Христос вырывается из грота, чтобы познать смерть и страдание. Площадка затихает. Обнажённые нимфы, лишь чуть-чуть более эротичные, чем иллюстрации к «Тангейзеру» середины XIX века, накидывают махровые халатики и идут сдавать реквизит. Венера надевает джинсы, а Христос болоньевую куртку. Вместе с Тангейзером остаётся лишь девочка-«пастушок», юная Александра Липатникова. Её пронзительная, тончайшая партия искупает обилие обнажёнки. Быстрый переход от античного разврата к христианскому псалму заставляет понять, что это не берущая на испуг пошлятина, а очень выдержанное, классическое произведение. Стиг Андерсон, датский исполнитель партии Тангейзера, сказал об этом так: «Это история о гении. О художнике, о великом художнике, гений которого настолько велик, что он не может умалить своё искусство, чтобы оно могло быть принятым обществом».

Во втором действии оригинальное певческое состязание в Вартбурге превращено в одноимённый кинофестиваль, куда вместе с товарищами-режиссёрами попадает и нелюдимый Генрих Тангейзер. В кульминационный момент разворачивается плакат с фильмом «Грот Венеры», где распятие прикрывает промежность, что вызывает скандал и публика стремится расправиться с богохульником. То есть сценарий оперы подразумевает осуждение Тангейзера. Понятно, что сам плакат, который в мартовский показ, кстати, был заменён белым листом, это постмодернистская отсылка к фильму «Народ против Ларри Флинта», а скандал на фестивале – это уже к Ларсу фон Триеру. И вот тут-то в опере многое ломается.

С одной стороны Вагнер, исполняемый неистовым латышом Айнарсом Рубикисом, бешенные хоровые партии, мощнейший христианский посыл и… современность. Современность, где режиссёр возмущает общественность рассказом, что истинная любовь невозможна без плоти? Современность, где почти убитого Тангейзера заставляют искать прощения у Римского Папы? Скорее ныне бы затравили Вольфрама фон Эшенбаха, доказывавшего на турнире, что любовь чиста, как звёзды. Невозможно вообразить, что люди, снимающие одну коллективную Кончиту Вурст, плачущую над пеплом Холокоста, могут возбудиться на заявление о прелестях Венеры. Вот если бы Тангейзера обвинили в сексизме и в том, что распятие должно сжиматься не женскими бёдрами, а торчать из задницы сатира – это бы вполне соответствовало современности. Но если заменить тему любви, символ веры трубадуров и миннезингеров, на новое табу, например – евреев, то реакция общественности становится понятной. Вспомним, что Триер, дурачившийся на Каннском фестивале под нациста, подвергся всеобщему остракизму. И все эти модные режиссёры, блестяще показанные Кулябиным, в чёрных очках, то ли пьяные, то ли под наркотиками, авангардные, почитывающие на досуге «Charlie Hebdo» и высмеивающие то, что можно высмеивать, мигом превращаются в стаю озверелых сук. Если воспринимать это так – то находка с Вартбургским кинофестивалем выглядит очень точно.

Также потерялся смысл оскорбления непорочной Елизаветы. Если у Вагнера она возлюбленная Тангейзера, то Кулябин превратил молодую деву в прихрамывающую мать Генриха, которой он наносит подлый удар речами о плотской любви с Венерой. В контексте материнской любви выглядит это странновато. По крайней мере для современного мира с его эмансипацией и сериалами по НТВ. Тем более ситуация с покаянием… Ну, кто из гениев сегодня опустится на колени перед понтификом? Разве чтобы проиллюстрировать столь популярную тему педофилического лобби в католицизме. Возможно в неприспособленности переноса христианско-утопических сюжетов в мир палки для селфи, где вместо официального троеперстия – ctrl-alt-delete, и кроется некоторая сумбурность постановки. Ясно, что в опере речь не только о любви, а, скорее, о соотношении искренности и неискренности. Интеллектуальный сброд, купающийся в лучах славы Вартбурга, наказывает Тангейзера ещё и потому, что он усомнился в их честности, нарушил восприятие Спектакля.

Это интересно, но ярче бы смотрелось на ином фоне.

Что же оркестр? Обычно Вагнер гремит, почти ругается, отчего его так любят пылкие, милитаристские молодые люди. Но Рубикис уговорил гремучую медь, нашептал что-то литаврам и Вагнер, пусть ранний, но зазвучал очень лирично, проникновенно, даже скромно. Опера идёт почти пять часов, и в полностью забитом зале не слышалось даже привычного тюремного покашливания. Когда пространство театра неожиданно разорвали великосветские пары, стремящиеся на ярмарку тщеславия прямо между зрительских рядов, то можно было ощутить неловкость: «Вдруг я чем-то помешаю вагнеровскому действу?». Наверное, ещё более необычно чувствовал себя дирижёр Айнарс Рубикис, вынужденный в первом действии регулярно обрывать музыку, дожидаясь продолжения киносъёмок на сцене.

Оно заканчивается тем, что Тангейзер рассказывает брату Вольфраму, как его не простил Папа Римский. Скорее посох расцветёт в его руке, чем будет прощён Венерин грешник. Вольфрам, аккуратно, как его учили в школе, записывает исповедь сошедшего с ума Тангейзера, и с помощью кражи выигрывает главный приз Вартбургского кинофестиваля. Ошеломлённый Тангейзер, как когда-то Христос, взваливает на плечо огромный крест и в муках тащит его в пустоту Голгофы. Торжественный хор приносит весть, что в руках понтифика расцвёл посох, и опера, не смотря на современные декорации, завершается канонично: христианское всепрощение победило.

И как хипстеры могли увидеть здесь милый их желудку атеизм? Опера ведь на 100% религиозна. Вот понятный отрывок с нашумевшим плакатом и понятная же на него реакция:

#ПК_статья #ПК_критика