Если без предисловий – автор умер, авторское право есть клеймо антихриста, а плагиат необходим. Тезисы, в общем-то, не новые, но важные. Потому что радикальное творчество и радикальные тексты – это не когда к крови и лому призывают, а когда посягают на сам характер господствующего мышления. А он как раз в публичности, в демонстрации себя массам, в прелести духовной. Быть анонимным, не мелькать в телевизоре и не получать на вписках благодарственный минет от леворадикальной поклонницы – это и есть интеллектуальный нонконформизм.

Автор умер. Это комментаторы убили его.

Идею смерти автора в 1967 году выдвинул французский семиотик Ролан Барт. В письменной речи отсутствует телесная конституция, там не звучит голос, не существует выражения лица, там нет дёргающейся от нервного тика губы и нет тождественности того, что написано, тому, кто это написал. Хороший автор тексту отнюдь не нужен. Мы не знаем авторов изустного народного творчества, авторов священных текстов (если судить об этом со стороны), не знаем точных авторов эпической поэзии… Потому что знакомая нам фигура автора – это изобретение Нового Времени. Печатный капитализм открыл для европейца античный багаж, а вместе с ним провозгласил ценность личности, индивида, человека, который вдруг стал настолько ценен, что его именем стало необходимо клеймить всякую мысль, как будто без именного логотипа она потеряет ценность: «автор всего лишь тот, кто пишет, так же как “я” всего лишь тот, кто говорит “я”; язык знает “субъекта”, но не “личность”». Но отказ от авторства не означает безликость. Суть концепции Барта в том, что устранение автора из анализа текста делает его многоплановым, придаёт новые значения, письмо отныне нельзя замкнуть на личности автора. Это толкает к новым идеям и обогащению мыслей: «…для критики обычно и по сей день все творчество Бодлера - в его житейской несостоятельности, все творчество Ван Гога - в его душевной болезни, все творчество Чайковского - в его пороке; объяснение произведения всякий раз ищут в создавшем его человеке, как будто в конечном счете сквозь более или менее прозрачную аллегоричность вымысла нам всякий раз "исповедуется" голос одного и того же человека - автора».

Поструктуралистская концепция приводит к тому, что рушится любая вертикаль. Раз у текста нет автора, то пространство интерпретации выстраивается в первую очередь горизонтально, а не к горнему миру. Соответственно, происходит «смерть Бога», когда исчезает внешняя сила, то есть детерминанта, которой можно всё объяснить. Хотя, она даже не столько исчезает, сколько мешает. Бог убивает постмодернизм, поэтому тот удаляет его из текста, как конечную инстанцию, как возможную и моментальную дешифровку всех символов. Действительно, зачем нужно читать «Анти-эдип», если есть Бог? С удалением автора, текст (то есть сам «мир» в понимании постмодернистов) отныне бесхозен, как до дня творения. Его границы отныне не определить фигурой Творца. Текст, как подтверждает Мишель Фуко в эссе «Что такое автор?», отныне отсылает лишь к самому себе, отчего образуется макровселенная, не требующая внешнего атрибутива. И хотя концепцию «смерти автора» в описанном виде принять нельзя, но даже из неё вытекает один закономерный вопрос.

Как тогда можно говорить об авторских правах?

Мысль, что литературное произведение является такой же собственностью, как автомобиль или квартира, пошла не менее, чем равенство наследия Достоевского и чьих-то шести соток. Ещё Прудон в работе «Литературные майораты» впервые раскритиковал идею авторского права с эстетических, юридических и экономических позиций. Если человеку романтическому достаточно понимания, что может продаваться суп, но не стихотворение, то для людей более ушлых, привыкших думать о контрактах и общественных договорах, существует либертарианская критика авторского права. Один из аргументов таков, что собственность – это сознательное ограничение использования ресурсов при их дефиците. Но если товары находятся в изобилии, то и в институте собственности на них нет никакого смысла. Не владеют же люди окружающим их воздухом, хотя и на него периодически совершаются поползновения. Интеллектуальный продукт создаётся не для себя, а для людей, какого-то круга лиц, для общества. Иначе бы его не транслировали во вне с помощью средств коммуникаций – Сети, книг, концертов. Соответственно, интеллектуальный продукт стремится к созданию интеллектуального же изобилия. А законы об авторской собственности создают намеренную исключительность, ограниченность этого знания. Не дают ему распространяться, как, например, запрещают тиражировать книги, выкладывать тексты в свободный доступ, инициируют борьбу с пиратством и закрытие раздаточных центров. То есть авторское право – это инструмент несвободы, создание властной монополии, ограничивающей смысл. Оно служит не столько создателям произведения, а тем, кто владеет на него правами. Ведь не секрет, что львиная доля «прав» принадлежит не авторам, а неким «правообладателям», имеющим в банковских закромах купчие на чужой гений. Доходит до абсурдности, когда запись соловьиного пения оказывается изъятой из свободного доступа по требованию правообладателя.

То есть выбор достаточно прост. Поддерживаете авторское право, защищаете огнём и мечом логотипы и толстосумов, следовательно, потворствуете духовным скрягам. Вы говно и Спилберг. Это не значит, что настоящий художник должен голодать или стоять на паперти, но талантливого человека всегда могут поддержать его поклонники. Да ведь никто и не обещал, что путь творчества – это легко и приятно. Всю историю художники страдали, недоедали, умирали в безвестности, а тут, значится, буржуа решили свинскими законами облагородить и эту священную поляну – понапихали договоров, понаставили знаков, всё для удобства и охраны, чтобы из чёртовых омутов сделать благоустроенные купальни. Но что можно сотворить в комфортной и стерильной атмосфере? Разве что крохотную приписку к тексту договора: «Под тридцать процентов годовых». Кто их вообще просил лезть сюда? Торговали бы своей пшеницей, да качали нефть. Как сказал неподражаемый Розанов: «Чту же: русский человек – покушал, заснул. И совсем незачем было сюда прибавлять "промышленность и торговлю"».

Отсюда и необходимость борьбы с копирайтом. Он останавливает мысль, распинает свободу, а вместо достоинства автора охраняется достаток расплывчатого «правообладателя». Копирайт – это нечто вроде числа 666 и тот, кто охраняет его магию, суть интеллектуальный вертухай. Публицист Михаил Вербицкий так охарактеризовал народную борьбу с копирайтом: «У русских имеется испытанный десятилетиями способ борьбы с копирайтом, культурной оккупацией и тупым свинством разжиревших бюрократов. Как только то, или иное произведение изымается из обращения на основе нарушения «копирайтов», вступает в действие самиздат – запрещенный текст копируется из рук в руки, пока он не станет доступен каждому, в ком жив патриотизм и свобода. Сторонники интеллектуальной собственности, копирайтов, гамбургера и кока–колы могут победить Россию, но для этого им нужно убивать по миллиону жителей не в год, а ежедневно». Его книгу «Антикопирайт» настойчиво рекомендуется прочитать всем, кто хочет познакомиться с подробной и яркой критикой авторского права.

Ну и, конечно же, раз автор умер, а авторские права нужно нарушать, то отсюда вытекает следующий вывод. Плагиат – необходим. Под плагиатом понимается присвоение себе чужого авторства. Но раз авторства нет, то нет и чужого. Всё общее. Почему бы его тогда не взять и не использовать? Хоть чужое имя, хоть чужую работу? Прецеденты бывали неоднократно: в 60-х некий художник Конго (под псевдонимом скрывалась обычная обезьяна) обворожил своими картинами художественных критиков. А в начале века будущие дадаисты и сюрреалисты написали хвостом осла картину «Заход солнца над Адриатикой» и выдали её за творчество маститого авангардного художника Боронали. Картина имела успех. Опять же, как пример, знакомые всем ситуационисты, пытавшиеся избегать мест, где концентрируется зрелище. Телевидения, издательства «Gallimard», парламента. Они отказывались даже от имени, чтобы не совмещать его с известностью, что, впрочем, не помешало им позднее переругаться из-за издательских прав на свои культовые тексты. Копирайт – это клеймо рынка, и невозможно бороться против образа собственности, если ты накладываешь руки не на себя, а на своё добро. Логика проста: чтобы системе нечего было присваивать, нужно просто отречься от авторства. Там, где нет индивидуальности, нет и эгоизма. Отчего Ги Дебор с компанией написали кучу анонимных текстов. Кстати примечательно, что многие современные арт-акционисты, интервенционисты, группа «Война», Олег Мавроматти и Пётр Павленский, да хотя бы бывшие «Pussy Riot» от авторства отказываться не спешат. Наоборот, они лезут везде, на любое радио, любой телеканал и сетевую подписку, только если бы их обсуждали, хвалили, ругали, делились с ними вниманием. «Я, я! Это я нарисовал член на мосту! Я! Послушайте, вот моё важное мнение!». То есть большинство этих людей, безусловно, знакомых с Дебором и действующих по его заветам, против Зрелища не сражаются, а являются его неотъемлемой частью. Ведь без авторства нет славы, ради которой всё и затевается.

Важно понимать, что отказ от авторства должен быть вызван не постструктуралистским пособничеством всемогущему тексту, а, скорее, отказом от наследия Просвещения. Оно выдвинуло вперёд идею автора, как функции, объясняющей текст, тогда как море эпопей и комедий до Нового Времени были анонимными. Намеренная анонимность религиозного человека, высказывающего свои «ничтожные мысли» намного ценнее, чем хитрые концепции постмодерна. Бесспорно, что те же средневековые сочинения часто подписаны, но пещерный писатель всегда знает единственного Автора, которого стоит читать. Он специально умирает для мира, чтобы текст понимался не через позицию слабого человеческого существа, а через сияющий абсолют. Отказываться от авторства можно и нужно только в его сторону.

#ПК_статья #ПК_теория #ПК_библиотека