Андрей Платонов, один из самых значимых русских писателей ХХ века, а, возможно, самый значимый из них, тяготел к теме русского сектантства. Если вы мечтатель, любящий ходить в баньку и посокотать в ночном поле, то вам попросту необходимо читать сектантскую прозу Андрея Платонова.

Платонов до сих пор очень уважаем во всем мире. Он был пламенным коммунистом и оставался им даже тогда, когда в конце 30-х подвёргся soft-репрессиям. Но как мог сочетаться атеистичный коммунизм и сектанты, религия, раскол, Апокалипсис? Вообще коммунизм в его российском изводе сильно напоминает мощную хилиастическую традицию. Мечты о будущем бесклассовом обществе хотя бы на уровне восприятия связаны с грёзами о тысячелетнем царствии Христа: утопия, фанатизм, нечто невероятное и схожее с религиозной одержимостью. Если революция воспринимается как Апокалипсис, то она неминуемо разрывает проклятие циклического времени и распрямляет его не в линию, а в новый космос. Революция, прежде всего, не скачок куда-то, а разрыв с чем-то. Поэтому неудивительно, что полярные смыслы христианства и большевизма наложились друг на друга. Советская власть приветствовала «освобождение» сектантов и верила, что их естественный коммунализм поможет построить рай социализма. Большевики поначалу даже воззвания печатали, где Наркомзем приглашал обратно всех бежавших от царя сектантов. Товарищ Ленина, сектовед-большевик Бонч-Бруевич активно создавал сектантские колхозы, которые будут разгромлены в конце тридцатых, а сектанты, рационалистические и мистические, духоборы и хлысты, зачастую воспринимали красных атеистов, как освободителей. В разгар Гражданской выходит декрет «Об освобождении от воинской обязанности по религиозным убеждениям», а сам Ленин заявляет: «России имеется много сект, приверженцы которых, согласно их учению, издавна стремятся к общинной, коммунистической жизни». Известен даже странный народный культ на Урале времён Гражданской, где большевистской звездочке молились, как Вифлеемской звезде. Об этом эсхатологическом сходстве (и различии) писал целый ряд мыслителей и философов: Николай Бердяев, Сергей Булгаков, Фёдор Степун, Анатолий Луначарский, а позже тему обобщили и интерпретировали такие социологи, как Мануэль Саркисянц и Михаил Агурский. Дискурс настолько разработанный, что удивляться ему и Андрею Платонову не приходится.

Говоря о сектантской прозе Платонова, не знаешь с чего начать, ведь под рукой так много материала. Начать, наверное, надо с языка. Как и сектантская жизнь, он очень непонятен, необычен, удивляет и немножко пугает читателя, привыкшего к классической литературе. Платонов будто поёт духовный стих, проглатывает множество слов или, наоборот, усложняет простое выражение неожиданной припаркой: «он скончался мгновенно, не привыкая к своей смерти страданием»; «Горло клокотало, будто воздух дыхания проходил сквозь тяжелую, темную кровь»; «Захар Павлович думал без ясной мысли, без сложности слов - одним нагревом своих впечатлительных чувств, и этого было достаточно для мучений». Так никто не писал. И никто не смог повторить. Новояз, подделка под старину, сознательная мистификация и лингвистическая инаковость являются важнейшей чертой сектантства. Если у Андрея Белого в «Серебряном Голубе» язык был исключительно модернистский, который лишь имитировал живую крестьянскую речь, причём имитировал настолько, что символист Белый оказался ещё большим народником, чем сам народ, то язык Платонова звучит как-то реальнее. Так действительно говорят люди, ночующие в топке паровоза и пересекающие вплавь Енисей. Причём, как и большевизм заигрывал с сектантством в буйные двадцатые, так и, прежде всего, интересна проза Платонова 20-х.

В «Иване Жохе», одном из первых рассказов Платонова, Екатерина II объявляется раскольническую амнистию, и в Россию направляется старообрядец Иван Прохоров. Он встречается с бегунами, называющими документы «антихристовой печатью», путешествует по Волге, где в Иване опознают царя Петра Фёдоровича. В финале рассказа действие происходит не при скучной Екатерине, а во время Гражданской войны. Красно-зелёные партизаны, спасаясь от белого наступления, попадают в скопческий скит, где проводник Григорий рассказывает им историю Ивана Жоха. Позже он едет к Деникину воевать за «тишину истории», но погибает в чекистских застенках. Именно в рассказе «Иван Жох» содержатся все будущие темы «Чевенгура». Это искание покойного места, града невидимого, где пространство утопии (скопческо-раскольнический скит) связывается с историей (революцией). Ну и финальный аккорд про тюремный подвал – это всё та же тихая грусть об умирающем закате, водичке в конском копытце… мол, народные чаяния обманчивы, а утопии не существует. Как с горечью и огнём подмечал в дневниках Платонов:

«Самое лучшее – перейти в другого человека, в нового человека – ударника, большевика, в противоположность «кантианцу», «полубуржую», «пошляку себялюбия» и в ночного мыша».

Нет ли в этом перерождении нечто хлыстовского? Есть ещё известные платоновские сектанты Тютень и Витютень. Нет, так-то их у Платонова полно («Строители страны», «Впрок», «Джан» и др.), но бог и пророк Тютень и Витютень очень похожи на хлыстов. Кроме того, Витютень – порода голубей, а кого называли на Руси белыми голубями? Правильно, скопцов. Так что вполне возможно, что в небольшом рассказе Платонов зачем-то оживляет схлопнувшуюся скопческую традицию. И это после того, как серебряный век заржавел, после того, как заигрывания с народом надоели всем: и власти, и интеллигенции. А у Платонова Тютень и Витютень. Прочитайте вслух. Тютень. И Витютень. Хорошо же!

Или вот повесть «Эфирный тракт», где максима трудового сектантства сращивается с социальным проектом большевиков: «Будда, составители вед, десятки египтян и арабов, Сократ, Платон, Аристотель, Спиноза, Кант, наконец, Бергсон и Шпенглер — все силились догадаться про существо вселенной. А вся суть в том, что догадаться об истине нельзя, до нее можно доработаться: вот когда весь мир протечет сквозь пальцы работающего человека, преображаясь в полезное тело, тогда можно будет говорить о полном завоевании истины».

Вершиной творчества Платонова является апокалиптический роман «Чевенгур». Апокалиптика – это жанр литературы, содержащий откровения о тайнах прошлого, настоящего и будущего, которое закончится с пришествием Мессии. В случае России – пришествием революции, не только устраивающей страшный суд над старым порядком, но и возводящий мир новый. Об этом и роман. Текст был впрыснут в каменеющее советское тело в 1929 году. Оно не приняло вакцины — роман не был опубликован. Возможно, диковатый горец инстинктивно почувствовал, что за коммунизмом Платонова скрывается не обезличенный социалистический са-рай, а народная крестьянская утопия. С её мистическими колесованиями-радениями и экспериментами по приёму Солнца в рабочую партию.

Вообще «Чевенгур» полностью сектантское произведение, где народные люди взыскуют Солнца Града. Чем-то напоминает «Пламень» Карпова, только у Платонова получилась высокая литература, а не земляное мракобесие. Мануэль Саркисянц думает гораздо смелее. Социолог связывает цикличность озёрного сюжета (смерть отца Александра Дванова и его финальное схождение в воду) с русской легендой о Китеж-граде: «Смерть в «Озере Мутево» — сходном с озером Светлоярским — находит у Андрея Платонова персонаж из его «Чевенгура». А сына этого утонувшего искателя, Сашу, тоже тянет к погибели в этих же водах, — соответствующих водам, покрывающим «Китеж». Под ними он заканчивает путь целого поколения, стремившегося к большевистскому «Городу Солнца».

А стремиться есть не просто к чему, но и кому, ведь действие романа происходит в Черноземье, где вырос Платонов, а рядом в Воронеже, да в Тамбове, когда-то бродил Кондратий Селиванов, появились на свет основатели секты духоборов Иван Повилохин и лидер молокан Семен Уклеин. В пространстве романа по русскому черноземью теперь бродит пешеход Луй, требующий объявить коммунизм вечным странствием и уйти в даль земли. В самом же Чевенгуре, не смотря на поселенческий топос, нет постоянной осёдлости. Люди в нём передвигают дома с места на место, чтобы и те поучаствовали в движении обновлённой земли. Чистое бегунство, когда остановка на месте означает смерть.

В романе есть человек, считающий себя богом, за что сельчане его «немного уважали». Герои обретают искомый Град, под которым разумеют коммунизм, который они познают во второй части книги. Бегуновское путешествие закончилось (чтобы не топтаться на месте, повторим, сектанты передвигают дома, но это всего лишь симулякр) и пришло время углубления аскезы. Чевенгурцы перестают работать, почти перестают есть и полагают, что нужно принять в партию Солнце, чтобы его пролетарской силы хватило на всех нуждающихся. А пока Солнце не изъявило желание явиться в партийную ячейку, расположенную, конечно же, в церкви, чевенгурцы ждут наступления коммунизма. Но если дорога обязательно ведёт в город, то топтанье на месте ведёт в ад. Чевенгурцы, лишённые привычного поиска и утвердившиеся на плоскости земли, как добитые ими буржуи, постепенно требуют старого мира: вещей, женщин, пищи, труда. И очень хорошо, что до появления на окнах кружевных занавесок, сектантов-большевиков успели порубить неведомые враги.

Сектантство погибает. Чевенгур погибает. Космос схлопнулся.

«И пришел гнев Твой и время судить мертвых и дать возмездие рабам Твоим, пророкам и святым и великим, и погубить губивших землю».

(ОТКРОВЕНИЕ 11. 18).

#ПК_статья #ПК_библиотека