У почившего Мамлеева есть известный роман «Шатуны». Там неприкаянные души и туши шатаются по Руси в поисках спасения или проклятия. Порой спрашивают: а отчего все так хвалят «Шатуны»? Да просто Мамлеев попал в самую точку. Ведь поколение конца восьмидесятых и начала девяностых – это и есть русские шатуны, которые вдруг выползли из берлоги в наш беспечный мир.

Мы, рождённые на изломе прошлого века, не похожи ни на своих родителей, ни на тех, кто родился ближе к нулевым. Особенно отличаются те, кто был совсем крохой в момент краха Советского Союза. Величественная и кровавая эпоха кончилась, даже не потревожив нашей колыбельки – не было ни Гражданской войны, ни пандемий «горбачёвки», ни массового голода. Страшно, наверное, голодать в индустриальной стране – в Поволжье люди соломенные крыши обгладывали, а мы бы что ели, шифер и кровельное железо? Если Союз возник в результате миллионной гекатомбы, то рухнул он относительно бескровно. Страх и ужас проявились чуть позже – в бандитизме, чеченских кампаниях, в гонениях в национальных республиках, в нищете. Но в любом случае, это не ЧК и не Колчак в Сибири. Социальный ужас всё равно прошёл мимо, прошёл по озабоченным лицам взрослых и по телевизору, где было всего четыре канала.

А мы?

Мы оказались поколением перемола. Мы как сладенький мозг, что вытекает из сломанной берцовой кости. Но мы не поколение Ремарка и не забытая русская эмиграция, быстро сгинувшая в чужом краю. На нашу долю не выпало ни Великой войны, ни великой Революции, ни даже великой партии, сколько бы ни пыталось играть её НБП. Мы потерянное поколение без этого самого «поколения», потому что нас не сформировало какое-то особое событие. Оно не держит нас в своей власти, не заставляет постоянно рефлексировать о прошлом. Если ветераны Первой Мировой постоянно возвращались к ней в мыслях, так же, как русская эмиграция постоянно возвращалась к идеалу дореволюционной России, то у нас ничего такого просто не было. Мы родились в СССР, но чиркнули по нему годом-другим младеченской жизни, а современная Федерация? Что в ней великого или адописного? Страна как страна.

Поколение «Pepsi»? Поколение миллениума? О, нет. Мы поколение бессилия и портвейна «777»: накатил в тихом дворике и созерцаешь неведомую красоту снежинки. Да, мы впитали западную культуру, но прошли стороной от «MTV», рейвов, new-age... Или вот обожаемый клерками Пелевин. Это, всё-таки, такая советская эзотерическая кухня 80-х, когда первый оккультный самиздат тасовал Будду с Христом. Нам же милее «Брат» и знаменитая сцена в трамвае, ранние лихачества скинхедов и эстетствующих национал-большевиков, говнорок и авангардные, ни на что не похожие «ДК» и «Химера». Пока западный мир играл в «Fallout» мы жили в постапокалипсисе. Выходишь на улицу своего моногородка, а там жёлтая, радиоактивная трава пробила асфальт, в пыли валяется валюта будущего – крышечки от дешёвого пива, и орды мутантов вокруг. Нам и очки дополнительной реальности были не нужны, вот они, пустоши и гантраки, прямо за окном. И как было прекрасно в пьяном отрочестве сидеть на волнорезе, слушая шёпот океана, пытающего слизнуть твой город в первородную пучину или жечь костёр в остове разграбленного советского завода. Во всём мире, что в Европе, что в Азии – экономический бум, растёт ВВП и благосостояние, культура, пошлая и радикальная, прёт во все щели, даже Китай, этот великий нищий планеты Земля, стремительно обогащается, а ты, тысячелетний русский, распадаешься в Апатитах или Качканаре на плесень и липовый мёд. Это даже захватывает – словно страна и лично ты некий аскет, постящийся посреди жирного пира. Или неудачник. Что вернее.

В любом случае, чувствуешь, что ты другой.

И вот это чувство отсутствия, когда великие события закончились, а их иллюзия, вроде газеты «Завтра» или бомбера, со временем уже не устраивает, является сутью поколения девяностых. Вечный поиск, метания, попытки что-то строить и закономерные обвалы карточных домиков. Мы и сегодня, в середине ещё безымянных десятых, во многом не утратили былого запала. В нас слишком много от подростка, пьющего портвейн на исходе ельцинской эпохи. Нам уже непонятны дети, выросшие на культуре VK. Нам непонятно сообщество [id138903762|CLIQUE]. Я, автор этих строк, не понимаю 95% тамошних приколов, историй, мемов и отсылок. Я не понимаю культа Дэвида Боуи. Возможно я шовинист, но Жанна Агузарова лучше Дэвида Боуи, потому что она реально с Марса. И я не утверждаю, что это плохо (хотя, на мой взгляд, плохо), а я о том, что это уже нечто иное. Иная культура, иные люди. Они выросли в сытые нулевые, они родом не из Лихославля, а из миллионных городов-метрополий – Петербурга, Москвы, Новосибирска. Это новая эпоха. Она интернациональна в тысячу раз больше, чем были интернациональны большевики. Это рафинированные западники, которые чувствуют себя уютно, что в Лондоне, что в Москве. У них есть свои герои, свои писатели, свои певцы.

Вот, к примеру, экзистенциальная группа «Макулатура». Такой культурный факт, как Евгений Алёхин, невозможен в том контексте, о котором он так часто поёт. Его невозможно представить в разрушающихся моногородках, среди лесопильных гопников, да даже вот под малиновым небом родного Кемерово. Его песни просто повисли бы в воздухе, не найдя соответствующей аудитории. Это как у социолога Дюркгейма: «В известном смысле, бедность предохраняет от самоубийства». Самоубийства, упоение разрухой, декаданс – это к среднему классу, подросткам из обеспеченных семей, которые могут себе позволить не работать, паразитируя на материнстве и не бунтовать, паразитируя на российской стабильности. Русская ли это тоска? Да нет. Всего лишь странное желание быть Буковски и Мишелем Гондри в стране Аввакума и Гагарина. Некое консьюмеристское удовлетворение эха прокуренных подъездов. Реальные люди надышали туда табаком, набили стёкол и заполнили баяны, а ушлый мальчик, подглядывающий в замочную скважину, через полтора десятилетия спел об этом для тех, кто родился в семье директора магазина.

Да, это тоже дети девяностых. Радикальные интерпретаторы Делёза и Кафки со временем всегда организовываются в срамную лавку. Торгуют там книжками или механическими удами, ведут мелкобуржуазную жизнь, рассказывают про сапатистов… Тогда как реальность в том, что мы – это первое небунтующее поколение. Нет больше ни Сорбонны, ни фашистов. Ничего. Молодёжь не может или не хочет больше навязывать свою повестку, создавать что-то новое, оригинальное, запоминающееся. Разве что ещё теплится бунт, как игра, где важен сам процесс с бегом и коктейлями Молотова, а не то, ради чего всё это затевается. Но какой с него прок? Ведь итог такой же, как от победы в сложной компьютерной игре – чувство собственного превосходства, да и всё. Но ведь были, к примеру, радикальные национал-социалисты и националисты конца нулевых. Они все кончили плохо, мало чего добились, но что «БТО», что «БОРН», что «СПАС», что Приморские, что Орловские «Партизаны», что братья Вокины и куча безымянных могил, и куча безымянных узников, все они ведь не стали никого дожидаться, ни с кем советоваться, а повели свою странную полуюношескую герилью. Удивительно ведь. Сытые времена. Современность. В срамной лавке выходит «Fallout 3». В Европе, за некоторым исключением, радикализм только по праздникам – пошвырять в полицейских камнями, сжечь мусоровоз, а потом обсудить это на сквоте, а тут, в России, подростки и молодые люди двадцати пяти лет всерьёз убивали полицейских, судей, общественных деятелей. Как? Откуда? Почему вдруг?

Да вот те самые радикальные шатуны из девяностых. Те, кто не удовлетворился «MTV» и умными книжками. Те, кто не ностальгирует по помойке и экзистенциальным поражениям, а реально знают, каково это – быть лишённым права на великое переживание. Радикальный слом советской системы не породил большой крови. Но он породил поколение людей, которое почувствовало себя иным, потерянным и, быть может, даже потаённым товариществом. Большую часть его засосала потребительская культура, весь этот гнусавый Володарский и культ видеоприставок. Кто-то ушёл в снобствующую инверсию и благодаря ней собирает концертные залы. Но остались и те, кто жив. Кто начинал с портвейна, а закончил бродяжничеством в луганских степях.

Если в России и есть бунтующий человек, то он родился на рубеже восьмидесятых-девяностых годов прошлого века. Этот человек подрывал себя раньше времени, садился в тюрьму и, чтобы не было страшно, пел на блокпостах Егора Летова. Этот человек может быть самых разных политических взглядов и оттенка глаз. Он может быть угрюм и неприятен, но зато он есть. Этого уже немало. Шатунов объединяет даже не время, когда они родились, не субкультура, не воспоминания о чём-то, а вот эта фундаментальная неустроенность, отсутствие берлоги, дома, некой точки опоры. То, что можно назвать своим. Отсутствие того, к чему можно почувствовать привязанность. Разве что шатуны порой любят разнести какую-нибудь срамную лавку, торгующую революцией.

Возможно, это обманчивый оптимизм, возможно, излишний пафос, но сегодня мы всё чаще видим, как в мире мелькают русские шатуны. То здесь задержан, то там отметился. То тут его разыскивают, то там появился радикальный призыв. Шелестят, казалось бы, смолкшие на века разговоры, печатаются сумасшедшие воззвания, наливается плотью старая вера, и выросшая из девяностых молодёжь сбивается в новые ватаги. И слышится во всём этом шёпот потерянного поколения и потерянной эпохи. Люди, по прихоти истории лишившиеся права на утопию, пытаются построить её в своих романах и первых, робких выстрелах.

Кто-то выбирает работу в срамной лавке, а кто-то выбирает быть шатуном.

#ПК_публицистика #ПК_теория