«Национализм – это игра в музыкальные стулья». Кто успел сесть – тому почёт и уважение, а кто нет – тот до сих пор бегает и рассказывает про Ингерманландию. Антрополог Эрнест Геллнер вообще очень любил метафоры. В классическом труде «Нации и национализм» Геллнер то размышляет о синих людях, то о выдуманной стране Руритании. Ветеран Дюнкерка сразу же даёт чёткое конструктивистское определение: национализм – это когда совпадают политическая и языковая единицы.

Если они не сочетаются – производится гнев, ненависть, ярость, которая трансформируется в национал-освободительную борьбу за обретение собственного государства. При совпадении создаётся чувство удовлетворения, гордости, солидарности, соответственно, нация крепнет и развивается. Геллнер написал книгу «Нации и национализм» в 80-е, с тех пор прошло три десятилетия и появилось немало полезной критики, но исследователи конца ХХ века (Э. Смит, К. Калхун, Э. Хобсбаум, Б. Андерсон) до сих пор считаются классиками. Ведь они открыли одну очень важную штуку. Оказывается, нация – это не константа, а то, что появилось относительно недавно.

По Геллнеру, национализм, как политический субъект, родился в индустриальном обществе. Он стал возможен, когда произошло жесткое разделение труда. Рабочие должности потребовали специализации, а труд – сложной кооперации, вертикальной мобильности, централизации. В движение пришли миллионные массы людей, почерпнутых центром из деревни. Поэтому индустриальная экономика порождает эгалитаризм. Падают клановые, родовые, кастовые барьеры. Социальные классы перемешиваются, приобретают общую судьбу и становятся нациями.

Отсюда тот же Юлиус Эвола считал национализм болезнью черни. Понятие «чернь» требует дистанции, отчего привилегированные слои общества создают миф о своей инаковости. Характерно это было и для России, как отмечал историк Алексей Миллер: «...императорская Россия была примером общества, которое Эрнест Геллнер назвал «агро-культурным», то есть традиционного, горизонтально организованного общества, в котором привилегированные группы стремятся максимально дистанцироваться от низших классов. Они создают эту дистанцию, распространяя мифы – нарративы, инсценирующие их отличие от простых смертных и сходство со святыми, героями или богами».

Интеллектуалы, создающие национализм, воображаемую (а не реальную) дистанцию между «благородными» и «чернью» стараются уничтожить. Ведь дистанция мешает создать гомогенную нацию, которая, собственно, формирует культурную и экономическую нишу для существования этих самых интеллектуалов. Что будет делать писатель в рамках крестьянской общины? Да ничего. Он будет считаться нахлебником и побиваться крапивой. Поэтому интеллектуалы кровно заинтересованы в том, чтобы распространяемая ими культурная среда совпадала со средой политической. Хороший пример – это роман «Война и мира» Толстого, где русский крестьянин и русский же дворянин вместе бьются против Наполеона. Эстетически всё понятно – художественный текст институализировал имперские притязания России, но насколько созданный конструкт соответствовал тому, что реально было при «борьбе» с Наполеоном? Вопрос, требующий отдельного исследования.

Ведь при победе национализма немедленно появляется новая дистанция. Уже не между тульскими и нижегородскими, а, скажем, между русскими и нерусскими, образованными и необразованными и т.п. Национализм – это вечное сражение против Другого, постоянное напряжение сил против злокозненных чужаков, непрекращающееся соревнование, благодаря которому пекарь и банкир чувствуют себя частью единого целого. Во-первых, это скорее удивительно, чем неудивительно, ведь по историческим меркам не так давно отличия между католиками и протестантами или крепостными и помещиками являлись для людей куда как более значимыми, чем разница между французами и немцами. Во-вторых, очень важно понимать, что при победе национализма неминуемо уничтожается тот пласт культуры, который условно можно назвать «потаённым». При национализме (при городе, при современности и т.д.) мир злыдоты становится лишь милым этнографическим достоянием.

Культура, формирующая нацию, производится централизованной коммуникационной системой, например школой, отчего неизбежно происходит отказ от локальной идентичности и устной традиции. Человека отныне создаёт не община и не теневая экономика, не орден и не монастырь, а корпорация интеллектуалов, атакующая индивида если уж не через школу, то хотя бы через телевизор или газеты. Геллнер отмечает, что, несмотря на квазиэтнические рубашки, в которые обожает рядиться национализм, когда он побеждает, то не возрождает низовую (то есть устную и локальную) традицию, ту самую посконность с киселём и валенками, а создает новую высокую культуру. Конструкт «чистой культуры», которую поганят евреи или McDonald’s и которую национализм обещает защищать, является его собственным новоделом. Более того, сама «национальная культура» и появляется только после победы национализма, потому что именно тогда школьное образование формирует пантеон великих писателей, куда отчего-то не попадают многие достойные авторы; именно тогда одни исторические деятели начинают превозноситься, а другие опускаться; именно тогда какие-то низовые практики вплетаются в орнамент высокой культуры, а какие-то навсегда из неё выкидываются.

То есть национализм, как желание совместить языковую и политическую единицы, всегда приводит к унификации, выхолащиванию, однообразию. Это неизбежно, потому что без этого не добьёшься гомогенности общества, а без него оно просто развалится или заразится другим национализмом, который более доступно объяснит, кого нужно бить и почему. Дальше наступает период глобализации, где только что научившиеся говорить нации всегда произносят ровно одно и тоже: «Два бигмака, картошку фри и диетическую колу, пожалуйста». Массовые фильмы, которые выпускают во Франции, США или России качественно ничем не отличаются друг от друга. Тоже самое и с литературой, песнями, архитектурой – оригинальная, подлинная, настоящая культура по-прежнему сидит в гетто фестивалей и маргинальных кружков. А современные гении, как правило, являются нонконформистами и отнюдь не любят общество в котором живут.

Культурная дистанция сокращается уже не внутри наций, а между ними. Нет смысла ехать и смотреть Сеул – там те же небоскребы, тот же fast-food, те же автомобили, что и в Москве. А местный псевдонародный колорит, который подают на прокорм туристам, вообще не стоит никакого внимания. На французском телевидении все нулевые годы шли дебаты о том, что хорошо бы исключить Селина из отечественной литературы. А кого оставить? Бернарда Вербера? Везде национализм буржуа, идеология сытого желудка и красной черепичной крыши. Даже «радикалы» вдохновляются пошлейшей пелевинской фразой о том, что национализм – это когда поезда ходят по расписанию. Так они и при раннем итальянском фашизме ходили по расписанию, только вряд ли бы кто-то из таких «русских националистов» захотел увидеть на подножке поезда Эдоардо Торре, проводившего фашистскую реформу итальянских железных дорог: он разъезжал по стране и бил рукояткой револьвера нерадивых чиновников.

Но вместе с тем глобализация существенно ослабила иерархии национальных государств. Сложноподчинённые культуры эрозируют из-за нового характера коммуникаций. Унифицированное школьное образование, какое воспитало нации модерна, не поспевает за учениками, которые получили в свои руки Сеть. Государству, как держателю эксклюзивных прав на систему образования, всё труднее добиваться гомогенности нации – тут и там независимые интеллектуалы, кучи журналов, самые разные группировки, маргинальные и не очень, дешёвые коммуникации, состояние постмодерна, подрывающего любые константы, уличные банды, которые играют на районах роль квазигосударственных образований… Сегодня нельзя, как в начале ХХ века подчинить телеграфы и несколько типографий, чтобы полностью контролировать смысловое поле. В условиях Сети это попросту невозможно. Даже Северной Корее это до конца не удаётся. Конечно, на этом пути есть свои локомотивы – это, к примеру, всё то же государство или идентичность корпорации «Google», члены которой по соцопросам определяют себя вначале, как сотрудника корпорации, а потом уже как поляка или испанца. Тем же занимаются «Adidas» или «Аль-Джазира». Но кроме брендов, стремящихся к тому, чтобы их языковая единица совпала с единицей рынка, набирают силу и горизонтальные движения, т.е. низовая культура. Вряд ли за ними когда-нибудь будет какая-то значимая сила, но это хотя бы интересно.

Конечно, то, что выражено и передаётся письменно, уже не является низовой культурой. Но после грандиозного вытаптывания ХХ века носителями «потаённых» знаний, если можно так выразиться, являются как раз интересующиеся темой горожане, потому что «на почве», за редчайшим исключением, это всё уже убито, забыто, уничтожено. Новые низовые движения будут опираться на уже собранный учёными этнографический материал, и будут пытаться как-то по-новому его обработать. Это не так смешно, как кажется – существуют же культы Святой Смерти в Мексике. То есть низовая культура – это подпольный фольклор, что-то не институализированное в государстве или любой другой иерархической системе, это то, что не авторитарно, не подчиняется культурным фюрерам, это культура смеха, приключений, культура топора и революций. Это культура веселья во времена, когда «радикалы» строят серьёзную рожу и считают, что занимаются чем-то важным. Национализм, когда-то ради гомогенности сломивший Иное общество, теперь встречает на смысловом поле своего юного соперника.

Это не значит, что национальные идентичности в одночасье отомрут. Нет, отнюдь. Это значит, что на культурном поле вырастет конкуренция. В основном за счёт корпоративной этики, когда человек будет чаще петь гимн своей компании, чем гимн своей страны и носить своеобразную униформу, даже не состоя в государственной армии. Они, к слову, вновь возвращаются ко временам наёмничества, свойственного ещё царям Ура. Ведь абсолютная монополия государства на армию – это феномен ХХ века, тогда как всю историю человечества было ровным счётом наоборот. И поскольку монополия государства на силу и смысл постепенно слабеет, то по всему миру, как грибы, вновь появляются армии – частные, наёмные, беспризорные, религиозные. Это факт, это объективный симптом, это никем не придуманный триггер. Мы потихоньку возвращаемся во времена, когда существовало множество центров силы.

В этой ситуации энтузиасты пытаются строить национальный миф, чтобы возродить «навсегда ушедшее», тогда как для «радикалов» логичней было бы сосредоточиться на создании локальной культуры, где совпадали бы не столько политические и языковые, но сердечные и огненные единицы. Это был бы больше эстетический, чем политический проект. Это низовая, независимая организация, похожая своей сетью на грибницу. Её социальные гифы напоминают устройство нейронов головного мозга или оптоволокно. Это сообщество приключенцев, треплящих Солнце за щеку. Тот же Геллнер писал, что общество может породить больше одного национализма. Так почему нет? Нации, являющиеся ответом на вызовы модерна, если не исчезают, то уж точно изменяются, поэтому должны меняться и те, кто в них состоит.

В какую сторону?

Ориентация – лес и гарь.

#ПК_статья #ПК_национализм #ПК_теория #ПК_критика #ПК_библиотека