Впервые я задумался о философии гопника, когда тот ударил меня. Гопник был маленький, тщедушный, он был один против нас двоих, больших и более-менее подготовленных ребят. Но почему-то всё равно стал быковать и ударил в плечо. Даже не ударил, а ткнул, насколько хватило его цыплячьих сил. Когда он был положен в снег, то на лице гопника не отразилось ни возмущения, ни боли. Только недоумение. Было видно, что он реально не предполагал, что может оказаться битым. И это было очень странно.

До революции гопниками называли бродяг, прощелыг, беспризорников. Задолго до советской действительности производные от слова «гоп» использовали писатели Крестовский и Горький. В словаре Даля «гоп» означает прыжок, скачок, удар, т.е. гопник – это мелкий грабитель, хулиган. В конце XIX на Лиговском проспекте в Петербурге стоял дом № 10 «Государственное общество призора» (ГОП), куда отправляли подростков-хулиганов. После революции в том же здании открылось «Городское общежитие пролетариата». Туда заселялись социальные низы, вчерашние крестьяне, рабочие, беспризорники, мелкий криминалитет, бедняки. Ускоренная урбанизация привела к перенаселению советских городов, отчего на их окраинах и размножились те, кого стали называть гопниками. Проблема обострилась в 50-х, после Бериевской амнистии, когда города захлестнула уличная преступность, а также оставшаяся без родителей военная молодёжь, что прекрасно описано в «Подростке Савенко» Лимонова, но по-настоящему движение гопников оформилось и развернулось лишь под конец советской системы.

Уже в 70-х Казань потрясла жестокая подростковая группировка «Тяп-Ляп». Она убивала людей прямо на улицах. В 80-е по городам Союза происходят массовые бойни-потасовки. Район сражается на район, сотня нефоров бьётся с тремя десятками люберов, в Москве орудует дубиной народный мститель Дмитрий Данилов, бандитские группировки активно вербуют молодёжь по спортзалам и качалкам. Показательны жестойчайщие пацанские войны на восточной Украине в 80-х, где дело доходило до самопальных подрывов (!) конкурирующих пацанов из чужих районов. Депрессивный регион – депрессивные люди. Интересно, что в недавней войне на Украине, между собой снова, как когда-то в восьмидесятых, сражались гопники. Это был самый распространённый паттерн поведения по обе стороны фронта. Только теперь на вооружении у пацанов были автоматы и бронетехники.

А пока на исходе СССР резали-взрывали-убивали друг друга отнюдь не закоренелые урки, а молодые люди до двадцати лет. Интересно, что советские гопники, проживающие за тысячи километров друг от друга, воспроизводили по совершенно разным городам одну и ту же модель поведения. Причём у неофитов даже не было даже общей информационной среды, что заставляет искать корни гопничества в советском быте, где одновременно было так много уголовного, пролетарского и деревенского. Досуг, как в деревне, вышел после работы во двор, где мужики накатывают, а молодёжь жмётся по тёмным углам – вот и формировались первые гоп-бригады по территориальному признаку.

На тот момент вряд ли можно считать гопников субкультурой. Шпана группировалась не вокруг стиля, а на убеждении, что необходимо бороться с западными ценностями, выраженными в проникающей в СССР поп-культуре. Гопники не слушали какой-то определённый жанр музыки, соответственно, не формировали себя через него. Слияние с шансоном, клубняком и рэпом случилось позже. Гопники не противопоставляли себя большинству населения и не считали себя иными, другими или особенными, что характерно для любой субкультуры, а полагали себя нормальными, обыкновенными, правильными пацанами, которые, наоборот, помогают бороться со всяким мусором, типа неформальной молодёжи. Гопники всегда искали Другого, за счёт которого определяли себя. Только этот Другой был не большинством, не обывалами и не быдлом, а меньшинством – неформалами, лохами, додиками.

Показательно, что в бытие гопника важно не столько отработать телефон или деньги, а унизить их держателя. Иначе бы урла совершала банальные грабежи, налетая сзади, а так гопник останавливает жертву, заводит разговор, давит на неё психологически, демонстрирует свою доминантность. Это своеобразная игра, где важен не итог, а сам процесс с наседанием, унижением, давлением – иначе бы гопники просто стукали людей трубой по голове. Важен как раз ритуал «тёрок», от которых гопник получает не меньшее удовольствие, чем от материальных ценностей.

Возможно поэтому тот гопник ничего и не понял. Он счёл, что удар по более сильному сопернику – это стадия игры, где он, опускатель чепушил, всегда побеждает. Ему просто не приходило в голову, что вот так неожиданно, без ответных тёрок, без разговора по понятиям или оправдываний, ему кто-то может вмазать. Нечто подобное было описано в отчасти автобиографической гоп-повести «Моя война» Алексея Воеводина. Там какой-то гопник готовится вызванивать дружков, чтобы нормально обсудить возникшую канитель, но вместо базара его тут же убивают – он даже немножко обижается, потому что всё произошло против принятого ритуала, да и почему сразу два десятка ножевых, можно же было просто потолкаться, поставить пару синяков, ну, максимум голову разбить, чтобы потом можно было рассказать о потасовке розеткам и чиксам. А тут – быстрая смерть. Нехорошо. Не по понятиям. Что пацаны на районе скажут?

Гопники отнюдь не смелые. Они, быть может, даже не наглые. Просто их род деятельности – ночная охота на слабых – со временем формирует убеждение, что вокруг сплошь мямли и слабаки, а реальный пацан, наоборот, очень крут. Гопнику не приходит в голову, что быть чемпионом по боксу среди подростков, дрищей и пьяных мужичков – просто стрёмно. Когда гопник неожиданно для себя сталкивается с сопротивлением, то это моментально его отрезвляет. Завязке этого текста помог сам гопник – он зачем-то бортанул нас на улице и стал возмущаться. Причём это была даже не торпеда или лепрекон, т.е. малец, который нарывается на конфликт, пока рядом притаились его более крупные дружки, а просто адидасный заморыш. Его потом жёстко, быть может – слишком жёстко, втаптывал в снег товарищ, который объяснил это тем, что гопник шёл по жизни в уверенности, что его никто никогда не остановит. А такая уверенность чревата большой кровью – может и убить кого в запале гордыни, и покалечить, поэтому нужно было ботинками внушить негодяю, что ты мало чем отличаешься от тех, кого подстерегаешь на улице. Если же ты не загнёшься и не сядешь, то превратишься в вездесущего мужичка-соседа, который на лестничной клетке вежливо просит полтишок до завтра.

Оставленное на красноватом снегу тело не внушило гордости. В сердце даже проснулась жалость. Ведь российские гопники исчезают. Их расцвет в 90-х быстро перешёл в закат. Если улица в середине девяностых просто кишела гопниками, которые даже дрались между собой за право первым тебя облапошить, то уже в конце нулевых гопники практически вымерли. Важное уточнение – вымерли в больших городах, типа Красноярска или Новосибирска, откатившись с центральных улиц на промзонные окраины. Остались гопники и в моногородах, в посёлках городского типа, в деревнях, то есть там, где нет более-менее оплачиваемой работы. Тем не мене, путинская стабильность уничтожила гопников, как класс. Гопников выжег не огонь, а экономический рост, когда пацан с окраины может получать в салоне сотовой связи пятнадцать кусков. Теперь гопники – это раздробленное, автохтонное племя, которое порой увидишь в транспорте и удивишься – как так, они ещё остались? Засилье гопников в России придумала истерящая блогосфера, которая никогда не ходила по улицам Владивостока или Перми. Города, как города. Люди, как люди. На окраинах, как и везде в мире, так себе, ближе к центру вполне себе прилично.

То, что субкультура гопников так хорошо описана в Сети, уже означает, что она умерла. Что уж говорить, что даже тот самый дом № 10 на Лиговском проспекте, откуда больше ста лет назад вышли гопники, стал дорогой гостиницей «Октябрьская». Так или иначе, но стабильность нулевых сломала долгую традицию отечественного гопничества. Чтобы встретить настоящего гопника сегодня нужно ехать даже не в Люберцы, а куда-нибудь в провинциальную глушь, под Псков или на юга, где заниженные машины скребут днищем дотационный асфальт. В пространстве, где существует ниндзя-готик и билиберы неприлично-банальному гопнику с семечками и пивасиком просто нет места. Гопник мыслится рядом с неформалом, слушающим «Арию», но рядом с «Witch house» его просто разорвёт на части. Не бывает дикарей с дубинами рядом с тарелкой инопланетян. Это невозможно. Люди вдруг спохватились, что гопники, которые были клюквенным символом России наряду с водкой и шапкой-ушанкой, вдруг куда-то запропастились. Но не ехать же за ними в деревню? Проще создать симуляцию, как в сериале «Закон каменных джунглей», когда телевизор огламурил образ мелкого бандита. Поэтому в Москве устраиваются вечеринки габберов, где обеспеченные тридцатилетние люди, надевают дутые куртки и цветастые шмотки, чтобы окунуться в дворовые девяностые. Дешёвое бухло, бритые черепа, ощущение дворовой тусовки – это всё габберы со «Скотобойни». В ностальгии они изображают гопников, от которых когда-то шарахались в детстве. Гопники исчезают так же, как исчезает с прилавков пиво «Bagbier».

Кто-то скопытился, кто-то сел, кого-то убили. Ещё больше – стали полицейскими и охранниками. О, любой отчаявшийся человек в России всегда может стать охранником! Целая нация охранников, которая слоняется по торговым центрам, спит в сторожках и с важным видом занимается этим квази-мужским ремеслом. Если ты любил шмонать прохожих, а потом вдруг постарел – иди в охранники. Возможно, в недрах какого-нибудь особо громадного московского ТЦ охранники давно создали своё государство, где жёсткой, но справедливой рукой правит Охран I. Если же до сих пор хочется насилия – добро пожаловать на трибуну. Околофутбол засосал тех, кто под благовидным предлогом жаждет бить морды.

Правая субкультура сегодня – это наиболее близкий родственник уходящим гопникам. Сумки-кенгурятники, «Adidas», сумки-конверты на плече – это ведь тоже передалось правым, националистам и НС от гопников. Да вот хотя бы слово «прыгнуть» из правого лексикона, то есть напасть на кого-то, это ведь то самое дореволюционное слово «гоп» из словаря Даля. Правые, как и их предки-любера, тоже пытаются защищать некую «чистую культуру» от посягновений на неё гомосексуалистов, чужаков и вообще – отличающихся. Даже рэпчик, которым гопота заслушивалась в нулевые, в правой среде стал ныне куда популярнее металла или хардкора. Правые также пытаются держать район и занимаются насилием, где Другим являются нерусские или иная субкультура, носят тот же «Fred Perry», «Lonsdale» «Merc», «Ben Sherman», что носят английские беспредельщики «чавы». Кстати, в Польше произошло ровным счётом тоже самое. Гопники, которых там называли дресяры (Dresiarze), потому что они носили спортивную одежду, ныне стали правильняками (prawilniaky), сочувствующими правым взглядам.

В Европе, кстати, живёт итальянский скульптор Фабио Виале. Он стал известен, когда разукрасил копию статуи Давида русскими тюремными татуировками. «Russian criminality» вообще крайне популярен на Западе. Начиная от партак-стиля, который копируют модельеры и заканчивая ушлым писателем Николаем Лилиным. Пару лет назад он сочинил для европейцев баснословно популярный роман про сибирское племя урок. Роман пользовался бешеной популярностью, расписного Лилина, поведавшего про особую этнографическую группу урок, из которой он сам происходит, считали новым Достоевским. А тот и рад зарабатывать деньги. Подлый Лилин блестяще обманул европейцев, придумав для них ориенталистскую сказку, в которую они с радостью поверили.

Но это обоюдный процесс. Мы подспудно ощущаем то, как исчезают гопники, но публично грустить о них не принято. Вот и изобретён кошерный эвфемизм – любование расписными уркаганами Сицилии и Франции. Но к чему это? Чем их бандит отличается от тутошнего бандита? Какая разница, в какой стране на плечо набит якорь? Нет ответа. А мы всё-таки скажем: Пистон лучше, чем Гастон. Но свято место пусто не бывает. В начале ХХ века в Париже шалили апаши, окраинная белая молодёжь, играющая в индейцев, а теперь шалят арабы. Если раньше российские ларьки держала местная гопота, то теперь их держат южане. Порой это даже вызывает чувство негодования – людям хочется, чтобы всё было по справедливости, чтобы прибыль с торговли гашишем получал не злодейский узбек, а родной славянин.

В ближайшее время, когда чувство от потери гопников наконец-то дойдёт до творческих людей, они начнут рефлексировать. Относительно недавно появившиеся габберы – это лишь первая ласточка. Ждите вульгарных жёлто-чёрных спортивок, штанов, заправленных в носки, «Lucky Strike» за ухом и хипстерских квестов, где требуется найти на пачке «Беломора» цифру четырнадцать. Неожиданная популярность забытого фильма «Беспредел» лишнее тому подтверждение. Как и всё ушедшее, ненавистные гопники вдруг скрылись не в табачном дыму, а в романтическом флёре.

Да, гопники ушли. Но быдло всё равно никуда и никогда не исчезнет.

#ПК_публицистика