Где «арт-центр», там и студент-гуманитарий, где студент-гуманитарий, там интеллигентское трещание на среднем штиле. Как-то раз я стал свидетелем разговора студентов Литинститута им. Горького (упоминали семинары у М.О. Чудаковой) и психологического факультета одного из педагогических вузов (много говорили о возрастной психологии, всё время ссылались на Фрейда и Фрома). Первостепенной темой стал фильм «Лобстер» Йоргоса Лантимоса, модного греческого режиссёра.

Фильм — абсурдистская антиутопия про одиноких людей, принуждённых найти пару или превратиться в животных. Главный герой настолько нонконформист, что пожелал быть лобстером лишь бы не стать мужем. Лантимос, вроде бы, типичный греческий левый, не любит афонских старцев, чёрных полковников, разговоры о смерти Европы, традиционные ценности (в том числе брак и деторождение), то есть на лицо очередной герой каннского жюри и модной российской молодёжи.

Постепенно разговор зашёл о том, что важно найти разумную грань между атомизацией, сиречь свободой индивида от пережитков тоталитарного коллективизма, и открытостью новому. Как, будучи маргиналом, сохранить верность правящему дискурсу, то бишь веру в человечность, прогресс и широту взглядов? Сами того не замечая прогрессивные молодые люди, верящие в атеизм и технологии, стали ссылаться на некий магизм.

И это требует некоторого отступления.

Культурная антропология — одна из наиболее плодотворных гуманитарных наук XX столетия. Марсель Мосс, Лесли Уаэт, Клод Леви-Стросс обращаясь то к изучению коренных народностей, то к прошлому человечества, вывели немало интересных закономерностей в поведении человека XX столетия. Каждый учёный через свою оптику рассматривал магическое наследие в перспективе развивающегося сциентизма и секуляризма. Уайт, как неоэволюционист, пытался понять в прогресс, как феномен человеческой истории, сквозь критику прогрессизма в период между двумя войнами. Он полагал, что прогресс есть, в сущности, движение к освоению природы, к укрощению стихийного начала. Важным препятствием Уайту виделась самодовольная слепота, предающую прогрессу магический окрас. То самое, что внушает каждому телезрителю иллюзию власти над миром, хотя, если его ящик вдруг потухнет, придётся обратиться к мастеру, так как телезрители не понимают в микросхемах. Напрашивается интересный вывод: для того, чтобы не воспринимать прогресс как нечто магическое, необходимо иметь в виду кого-то ещё, того неизвестного телемастера или просто парня, что поможет починить тебе смартфон, ноутбук или контролирующую запуск метеорологических спутников технику. Нужен Другой, который с иной точки способен управлять природой. С такой точки, где ты бессилен. Нужно человечество, как континуум опыта очеловечивания.

Тут нам на помощь приходит Марсель Мосс со концепцией обмена, как одного из главных стимулов социального развития. Причём обмена не только материального: Мосс утверждает важность культурного обмена, когда особенный акцент делается на различных коммуникативных практиках. Посредством магии человек так же ищет диалога с природными силами. Они представляются ему в одушевлённом качестве, а значит с ними можно найти общий язык. Наконец, с развитием культуры, человек сумел осознать себя частью природы и понять, что всё то время он наделял её своим голосом. То есть для того, чтобы услышать природу, человеку необходимо обратиться к своему роду и племени — к человечеству, к его опыту понимания мира. Иначе мы окажемся пленниками суррогата магического понимания — оно более не есть желание диалога с природой, но отказ от диалога с человечеством. Очень самонадеянный отказ.

Леви-Стросс обнажает ещё один важный момент новой вариации магического миропонимания — бегство в психоанализ, каковой, особенно в ходовом виде, мало чем отличается от шаманских практик. Как учёный, испытавший влияние социально-экономического учения Маркса, Леви-Стросс видит в психоаналитическом переиздание шаманства ещё одну грань отчуждения: человек не имеет достаточно близкого собеседника, того, кому можно было бы доверить самые сокровенные проблемы. При том, у гипотетического человека может быть семья, множество друзей, родственники, но настоящей близости даже в самом широком окружении с кем-либо нет. Так проблема из области социально-бытовой, где её вполне можно разрешить, превращается в наваждение, порчу. Психоаналитики умело наживаются на том же, на чём стоят шаманы — через диалог с пациентом и театрализованные действия «модные лекари» освобождают от внутренней тяжести.

Но вернёмся к нашим студентам. Одна девушка стала рассказывать, как ходит к психоаналитикам (она вроде из ВШЭ или РГГУ). Девушка выглядела солидно — дорогое полупальто, из-под него выглядывает длинное платье, скорее всего, фирменное. Так вот, девушка стала рассказывать, как ей хорошо в «свободном одиночестве». А ещё о том, как она ходит два раза в неделю к психоаналитику. Её более чем устраивает ситуация, когда всё самое важное можно высказать не парню, не подруге, а малоизвестному человеку, который готов за деньги тематизировать её жизненные трудности.

Далее разговор свёлся к тому, что почти каждый в компании может позволить себе услуги психоаналитика, программиста, курьера, проститутки. И это всем понравилось, и было объявлено несомненным достижением прогресса. Таков был исход критики коллективизма, через фабулу модного ныне фильма «Лобстер».

Молодые ребята только что явили лик той самой свободы, о которой так бурно рассуждали в течение часа. Не свободы гумилёвского конкистадора, покоряющего Новый Свет, не свободы учёного-мученика из Нового времени, не свободы революционера, покущающегося на бесправие, нет, другой свободы — свободы нового магизма. В сущности, не негативной и не позитивной, но культовой, так как свобода в подобной конфигурации не может быть ни чем иным, как ритуализированным культом.

Какого именно? Ну, вот хотя бы культа самодовольных, интеллектуальных, одиноких лобстеров.

#ПК_фильм