В 1978 году русско-чувашский поэт Геннадий Айги написал небольшой текст, названный им «Несколько абзацев о поэзии». Это своего рода литературный манифест автора. Создатель русского поэтического сюрреализма мыслил будущность поэзии так:

«Что делать поэзии (понимаемой, в данном случае, в ее общеевропейском единстве)?

Не сетовать на свои "положения", подумать о своем поведении.

Наконец, подумать о достоинстве поэтического Слова... А оно — иоанническое (определение Слова апостолом продолжает быть действенным: «вот сейчас», ежесекундно).

(Ответственность и существенность нашего слова — в метафорическом соответствии).

Эти фразы не дня и не года. И теперь уже нечего сказать, если этого не сказать.

Не частотность «высоких слов», а о р и е н т а ц и я на человека в его сопряженности с природой, с ее неотменимой ч у д е с н о с т ь ю.

Верить в эту п р о с т о т у, как в основу.

Не мимикрировать, чтоб «выжить», облекаясь в чуждые для поэзии «языки» (сенсаций, «новостей дня», экстремистской «за-ангажированности»).

Не эпатировать б е д н ы х.

Не спекулировать на «отчаянии». (В подлинном отчаянии, искусство почти бессловесно... — ибо такой уже выжимается с в е т).

Не только верить, но свидетельствовать собой, что человек не оторван от природы.

«Отчуждение человека от человека». Не должно быть «законом» то, что должно быть преодолено».

Геннадию Айги удалось написать хороший, интересный, свежий текст. Попробуем-ка приложить его к современной русской литературе. Почему к современной, раз текст писан сорок лет назад? Как можно заметить, «абзацы» Айги — это не только утверждение, но и критика. Критика не только позднесоветского литературного процесса (его, кажется, лучше всего описал Юрий Поляков в романе «Козлёнок в молоке»), но, в большей степени того, что мы имеем сейчас, то есть последние пятнадцать литературных лет. Ведь Ирискины с Медноструевыми никуда не делись. Как никуда не делись поэты-поденщики.

Итак, в чём же беда российской поэзии и, шире, всей нынешней российской литературы, если крестить её по Геннадию Айги? Сразу скажем, что мы говорим не о том, что русская литература умерла или про отсутствие хороших авторов. Нет, хороших авторов и романов полно, просто они обитают в закрытых гетто-фестивалях и интеллектуальном подполье. Они мало на что влияют и мало кого формируют. В данном тексте мы рассмотрим литературу, которая и не Донцова, но и не Евгений Водолазкин. Копнём по среднечку, по тому, что формирует «mainstream».

Начнём по порядку.

Тезис про сетование.

Всё время литераторы сетуют на то, что к ним никто не прислушивается. Но дело в том, что прислушиваться к литератору — это следовать наивному романтическому мифу, согласно которому поэт, как мастер слова, обладает какой-то трансцендентной мудростью. Именно «какой-то». Магия статуса позволяет изрекать жреческие суждения, обладающие некой провиденциалистским смыслом. Старый поп-марксовед Йозеф Бохеньский высмеял рудименты такого магизма у преподавателей истории: «Например, профессор, преподающий историю Нового времени, несомненно, является (эпистемическим) авто¬ритетом в области истории Французской революции, но никак не в проблемах использования атомной энергии. И когда такой профессор подписывает, вместе со своими коллегами — специали¬стами в области китайской керамики, зоологии, теории вероятностей, декларацию, касающуюся атомной энергетики, он явно злоупотребляет своим авторитетом. Особенно плохо то, что при этом он высказывается как бы от лица «самой науки». Почему кто-то должен прислушиваться к автору детективных романов, когда он рассуждает о космонавтике? Действительно, а почему бы какой-нибудь Юлии Латыниной не подумать о том, а отчего же у неё, журналиста и писателя, есть «право на совесть», т.е. на эксклюзивное суждение об обществе? Ведь гораздо корректнее было бы послушать какого-нибудь социолога или политолога.

В итоге – оторванность, воздушные замки, воображаемые сообщества по Бенедикту Андерсону (на самом деле нет), прострация, отчуждение. Может быть отсюда и растёт искреннее негодование писателя Лимонова, когда рассерженные люди вдруг взяли и ушли от него с площади Революции на Болотную? Считал ли этот властитель душ, что горожане должны слушать его лишь на том основании, что он известный писатель? Вполне вероятно.

Следующий тезис. Про достоинство слова.

Оно очень хромает, это слово. Уровень нынешнего усреднённого литератора — смесь экзистенциального нытья и чёрной вульгарщины. Откроем роман Александра Снегирёва «Вера», который взял в 2015-м году «Русского Букера». Автор озвучивает мысли страдающей российской женщины, которая бредёт через ХХ век, насилуемая мужиками и историей, отчего никак не может исполнить свою главная функцию – родить ребёнка. В конце концов, Вера становится любовницей гастарбайтеров. Некоторые читатели обиделись на метафору, что Вера = Россия, но это неважно. Важно то, что книга написано плохо. Это снова чернуха, снова тошноватый экзистенциализм, но не рвотный, не такой, чтобы в духе сборника Адама Парфея, а только слегка щекочущий желудок спазм – подгнило, но читать можно. С морализаторской, этакой тезисной стороны автор пишет даже не художественное произведение, а пропагандистский манифест. По форме даже напоминает священный текст. Крохотные абзацы, порой состоящие из одного-двух предложений, что само по себе не порок, но что делает текст прокламацией, которую в начале романа могли читать немецкие офицеры в деревне Ягодка. Складывается впечатление, что тебе хотят вдолбить в голову словесные гвозди. Да, есть феномен рубленой прозы, но это проза разрозненная. Атомарная. Слово у Снегирёва не живёт само по себе, а подстрижено, выщипано. Отдельно – вполне себе ничего фразы, но все вместе – слишком гладки, не держатся друг за друга. Это не лист с текстом. Это – газон.

Следующий отрывок из «Веры» можно оценить чисто визуально. Читать его необязательно:

«Назвали Верой.

После родов мать прежнюю форму так и не обрела.

Не телом, но душой.

С телом все было в порядке, а вот непрошибаемый, казалось, рассудок пошатнулся.

Она винила новорожденную в гибели сестрички, не брала на руки, отказывалась даже видеть, не то что давать прикладываться к одной из своих прелестных грудей.

В роддоме Вера питалась родовитой таджичкой с неправильным положением плода, которую муж привез рожать под присмотром центровых врачей и чья беременность в итоге разрешилась благополучно.

Та молоком исходила и с радостью сцеживала излишки в орущую Верину глотку.

Жена Сулеймана-Василия была твердо уверена – перед ней маленькая убийца, лишившая ее дочери, которая наверняка была бы красивее, ласковее, умнее. Как только не пытался молодой отец убедить ее в несостоятельности претензий, каких только евангельских притч не приводил.

После нескольких лет взвинченной жизни Сулейман-Василий не придумал ничего лучше, как предпринять еще одну попытку.

Новый ребенок должен был избавить жену от душевных страданий, а дочь от несправедливых нападок.

Поистине животная, от праматери Сары доставшаяся фертильность позволила слабо сопротивляющейся супруге зачать года за четыре до полувекового юбилея.

Вере исполнилось пять, и появление у мамы живота волновало.

Мама перестала тиранить.

Мама как бы заснула.

Однажды живот совсем вырос, мама ахнула и сосредоточилась.

А папа забегал.

И стал звонить по телефону.

Потом они уехали, попросив соседку присмотреть за Эстер и Верой.

В ту ночь Вера спала урывками. Задремывала и просыпалась от непривычной духоты.

Отец вернулся рано, Вера вскочила с кровати и выбежала в коридор. Отец выглядел так, будто на него взвалили рояль. В прошлом году на третий этаж привезли старый «беккер», Вера видела, как мужики корячились на лестнице.

Соседка поинтересовалась, хотя и без всяких вопросов было ясно.

Мама отсутствовала до воскресенья, а когда вернулась, лицо ее было размазанным, а живот пропал.

Подружка в детском саду стала расспрашивать.

Вера сказала, что все хорошо.

Как назвали?

Верочкой.

Так не бывает.

Бывает.

Подружка наябедничала воспитательнице. Вера врет».

Что хорошего можно сказать про такие книги? Бумага белая, шрифт крупный.

Далее, антропоцентризм.

Есть ли сегодня писатели, которых мы можем назвать героями своего времени? Те, кто реально являются сильными личностями, те, кого можно назвать авторитетами? Которые не просто писали, но и переживали? Да ведь таких и нет. Возможно, в силу времени, когда изменившийся характер коммуникаций подкосил литературу, возможно в силу каких-то политических или социальных причин, но сегодня мы не сыщем «совести нации». Акунин – это только к либералам, Лимонов – это только к маргиналам, Пелевин – это только к ироничным горожанам, Сорокин… ну, вы поняли. У каждого есть свой уголок, свой круг фанатов, но вот некоего общего писателя, с которым можно соглашаться, но величие которого ясно всем и направлено не на себя, а для каждого читателя… такого писателя у России для вас нет.

И дело не только в том, что теперь мы живём в глобальном метатексте, где каждый себе писатель.

К примеру, Мандельштам — герой времени, он мог словом выразить дух эпохи, чья строфа через сто лет будет понятна и либералу, и революционеру. А почему? Не только в силу таланта (мало ли сегодня талантливых людей?), а потому что Осип Эмильевич мыслил масштабно, не только для какой-то обособленной группы, а, если говорить пафосно, для всех, для всего человечества. Нынешние же литераторы — герои тусовки, но даже о ней они редко могут сказать что-то дельное, так как их художественный язык — это вариант светской речи. Светская она в том смысле, потому что дискурсивно принадлежит к текстовым практикам определённого круга людей, где литератор всегда обязан воспроизводить и поддерживать те ритуалы и мнения, которые свойственны этому кругу. Нельзя сказать что-то невероятное, выпирающее из Pr2, потому что тупо не поймут, включится механизм нерукопожатности. Ах, он не разделяет наши установки, значит он не наш, значит не надо его обсуждать, общаться с ним и читать романы врага. Это, опять же, герои Юрия Полякова – всё та же литературная тусовочка с теми же Чурменяевыми, Горыниными и Любин-Любченскими.

При всём уважении к талантливым авторам, но совершенно ясно что, о чём и как напишет Захар Прилепин через десять лет. Совершенно очевидно, что, как и где будет печататься Сергей Шаргунов через такой же срок. Роли распределены, места получены. Нужно соответствовать. Потому вместо русской литературной гуманистической традиции, мы имеем дело лишь с отстаиванием прав своей тусовочки. У кого-то она больше, у кого-то меньше. Вот и всё влияние литературы на человека. Избитый трюизм: чтобы иметь хоть какой-то успех, литература всё чаще занимается фундирующей инаковостью — эпатаж, пропаганда в художественном тексте той или иной идеологии.

Здесь и проявляются все остальные тезисы Геннадия Айги: мимикрия, игра с экстремизмом, «актуальными» темами, сенсациями, ангажированностью. Отсутствие простоты. Вернее неумение говорить просто о сложном. «Нетаджикские девочки. Нечеченские мальчики», «Гастарбайтер», «Сахарный Кремль», «Смотритель» — ведь исчезнут (уже исчезли) эти злободневные, едкие, точные, актуальные, ироничные, экстремистские произведения. Останется интеллигентный русский человек, который по-прежнему прикрывает наготу Достоевским и Чеховым. Плохо это или нет – неважно. Важен этот отвратительный, каждокнижный ритуал лояльности, когда одни и те же авторы снова и снова приносят омаж своей тусовочке.

А ведь только представьте.

Дмитрий Быков, избавившись от штакетины в заднице, вдруг заявляет по «Эху Москвы», что он поддерживает курс Владимира Путина, ползучую клерикализацию, войну на Украине и при этом продолжает считать себя посконным либералом, сторонником свободы и основных человечьих прав. И в доказательство хлопает по столу новым своим романом. А мотивирует Быков это тем, что ещё Константин Леонтьев называл эстетикой самую невыгодную социальную позицию, яму, наполненную испражнениями, куда необходимо встать, чтобы иметь моральное право, как обличать несправедливость и ложь, так и озвучивать свои убеждения.

Тоже эпатаж, но хотя бы выделяющийся из российского предложного болота «в» и «на».

Дальше у Геннадия Айги идёт про природу.

Здесь проще, потому что экологический дискурс сегодня очень популярен. Забота об окружающей среде у хипстеров, посконная тоска черносотенца о берёзке – это всё на месте. Искренны ли подобные тексты? Трудно сказать. Скорее, мы наблюдаем культ природы, отдающий фетишизмом, новой деревенщиной, когда в заброшенной российской деревне, оказывается, обитает забытая правда. Но Айги, кажется, пишет о том, что как раз не нужно творить себе идолов, не надо превращать сосновый лес в тотем, а озеро в купель. Не должно быть антропоморфных или анимистических культов. Это всё обман, дунья. Это опять тусовочка. «Природа – наш дом» – слышим мы от брутальных NSBM-банд и с Грушинского фестиваля. «Природа – наш дом» – кричат на Селигере и в Химкинском лесу. Складывается ощущение, что достаточно прийти в интеллектуальное заведение, скорчить умное лицо и произнести священный символ веры «Природа – наш дом», как тебя сразу пригласят печататься в журнале «Новый мир» и накатывать тыквенное пиво на «Винзаводе».

– Природа – наш дом.
– Ну и? Что дальше?
– ЭЭ… мы должны хранить, заботиться… дом наш. Прогулки по лесу, свобода.

И что с того? Для этого можно Генри Торо из середины XIX века почитать. В лучшем случае нас ждёт тайный пересказ Пентти Линколы. Но если Пентти Линкола очень хорош, то его толкователи – нет.

В итоге получается какой-то примитивнейший магизм, полное отсутствие рефлексии и повторение прописных истин. Вот по сумме дисциплин и рождается литературное отчуждение. Ведь Айги говорит о литературе, как о преодолении отчуждения: последний тезис — самый главный, все предыдущие — ступени к нему. А современная литература учреждает отчуждение. Не только тем, что отстаивает интересы тусовочки, без которой писателю не прожить, а тем, что занимается сомнительным, устаревшими или, наоборот, исключительно-актуальными темами. Чернуха, пересказы прошлых текстов, повторения, размышления над Керуаком с сигаретой в руке... Пьяный Чинански бродил-бродил по Америке, да и решил заглянуть в Россию, чтобы оставить о ней пару измождённых комментариев. Кто его сюда пригласил? Молодой и «перспективный» Евгений Алёхин. Или советско-кухонный эзотеризм Пелевина. В начале 90-х он был хорош, но сегодня? Большой вопрос. Мы вынуждены читать книги, которые устарели, ещё не выйдя в свет. Речь, опять же, не про всех русских авторов, а про серёдочку, про тех, кто не плох, но и не гений, речь про жмых, который является выражением настроения общества.

Просто задайте себе вопрос, давно ли вы читали современную русскую книгу, которая ожгла бы вас, как огонь? Которая вывернула нутро наизнанку, показала ваши заблуждения и то, как вы далеки от настоящей жизни, которая необязательно с автоматом и гранатой, но просто – честная, добрая, полная?

Наверное, Геннадий Айги подразумевал под настоящей литературой и поэзией что-то такое.

Вымысел, который помогает преодолеть отчуждение.

#ПК_публицистика #ПК_критика