IV. Русский Другой по лесам и гарям.

В предыдущих статьях мы разъяснили, что континентальная империя не имеет чётких географических границ отделения своих от чужих. Поэтому определение этничности c самого её зарождения в российском нарративе было размытым и неясным. Но централизация и колонизация требует точки опоры, исходя из которой можно привести к общему знаменателю население страны.

Такой точкой стала высокая европейская культура, культура балов и романов, фейерверка и полков нового строя, монаршего абсолютизма и имперского Петербурга. Но болезненная заимствованная вестернизация неминуемо подписывала под Другого подавляющее большинство русского народа.

Ньютоновское определение Третьего закона гласит: «Действию всегда есть равное и противоположное противодействие, иначе, взаимодействия двух тел друг на друга равны и направлены в противоположные стороны». Поэтому неудивительно, что русский мир, столкнувшись с агрессивной внутренней колонизацией, стал вырабатывать специфические формы сопротивления накрахмаленному парику и рекрутской повинности.

Русское сопротивление нерусской Империи.

Данная идея восходит к ранним славянофилам: Хомякову, Кириевскому, братьям Аксаковым. Невозможно забыть и казанского профессора Афанасия Щапова. Процесс метко охарактеризовал знаменитый русский историк Василий Ключевский: «Государство пухло, а народ хирел». Среди современных отечественных историков её поддерживает и развивает профессор МГИМО Валерий Соловей. Из западных ученых следует выделить Александра Эткинда, а также Джеффри Хоскинга. Важно упомянуть концепцию Энтони Смита, который полагал, что строительство нации условно происходит из двух центров. Аристократического (Франция, Англия, Испания), когда элите удается переформатировать общество сверху и демократического (ирландцы, чехи, сербы), когда нация создаётся снизу через оппозицию к государству. Специфика России в том, что в ней уживались и конфликтовали оба варианта. Но на рубеже XIX и ХХ веков противостояние достигло своего пика. В итоге глубочайший социокультурный раскол развалил страну, но формирование нации одновременно происходило вокруг каждого из противоборствующих полюсов. Причём проект низовой русской инициативы был не менее успешен и интересен, чем план вышколенной бюрократии и военного офицерства.

По крайней мере он обладал важнейшим качеством: страстью к свободе.

Для его формирования невозможно переоценить значение церковного раскола во второй полоине XVII в. Реформы, проводимые Никоном и Алексеем Михайловичем, были призваны сделать из Москвы не региональную, а мировую державу, которая бы использовала свой экуменический статус для объединения под одной властью всех православных людей. Для этого потребовалась унификация обрядов по греческим образцам, что вызвало ответную, уже национальную реакцию русского духовенства. Так, протопоп Аввакум, пока ему ещё не отрезали язык (в прямом смысле слова) писал царю: «Скажи по-русски: «Господи, помилуй меня». Оставь все это грекам: это их язык, плюнь на них! Ты русский, Алексей, а не грек. Говори на родном языке и не стыдись его ни в церкви, ни дома!».

Огненные гари, куда входили старообрядцы, подняли к небу, вместе с запахом жжёной плоти, первый русский национализм. Философ Вячеслав Иванов заключал: «Наши благороднейшие устремления несут печать самосожжения… Мы народ самосожигателей».

Относительно быстро религиозная оппозиция стала оппозицией к государству, начала вбирать в себя весь протестный потенциал народных масс. С момента раскола часть старообрядцев становятся неотъемлемым значением антигосударственной борьбы вплоть до 1920-хх. Вокруг мощного интеллектуального старообрядческого движения проросла целая социо-протестная грибница: бунты казаков, крепостных, посадских жителей, вольных людей, сектантов, приходских священников. Из поражений закалялся новый тип обыкновенного русского человека: смелого, вольного, целеустремленного и независимого.

Достаточно оценить хронологию: в 1666-1667 усугубляется церковный раскол. Тут же в 1668 вспыхивает бунт в Соловецком монастыре. В 1670-71 гг. поспевает восстание Стеньки Разина, дружины которого принимают беглых раскольников. В 1682 году восстание стрельцов в Москве: одним из требований восставших было возвращение к старой вере, а один из лидеров восстания – обезглавленный старообрядец Никита Добрынин. При Булавинском восстании 1707-го на лицо схожие требования. То есть мы видим тенденцию сращивания религиозного и социального протеста воедино.

Еще имперский историк Михаил Погодин отмечал, что если дать русскому народу волю, то половина его тут же перейдет в раскол. Для этого имелись объективные предпосылки. Как заключил в масштабном двухтомнике «Социальная история России» историк-классик Борис Миронов: «В целом индекс человеческого развития у нерусских был выше, чем у русских, и положение нерусских в целом было более предпочтительным».

Поэтому логично, что те же раскольники называли Святейщий Синод не иначе как «синедрион иудейский», а Ленина уральские староверы провозгласили Антихристом уже в 1918-ом. Старообрядческий принцип «Святой Руси», этот проторусский национализм, выступая против космополитической империи, стал точкой сборки для мощной общественности поддержки купечества, артелей, интеллектуалов, потаенных людей, младореволюционеров. Позже, когда старообрядчество вполне успешно инкорпорировалось в Империю, именно раскольнический нарратив стал собственностью русских революционных сил. Так или иначе его продолжали все: от социалистов-революционеров, где социолог №1 Питирим Сорокин требовал русской справедливости, до большевиков, где выходец из дворян Бонч-Бруевич предлагал поставить сектантов на службу коммунизму.

К сожалению, русская демократическая традиция прервалась. Общество, пытающееся выстроить собственные институты, национализировать себя снизу, если вспомнить Энтони Смита, оказалось раздавлено красным копытом. Русский мессианизм, поначалу действовавший вместе с большевизмом, оказался выброшен в лагеря вместе с его интеллектуальными лидерами. Так сложилось, что линия, берущая начало от старообрядцев, крестьянского схода и молодых офицеров-декабристов, затем проклевывающаяся в народниках и пореформенной общине, умерла вместе с поздними социалистами-революционерами. Победив самодержавие династическое они не смогли победить самодержавие коммунистическое. Куда как более страшное и кровавое.

Но не смотря на все усилия красных колонизаторов народ не умер, продолжая подтверждать русскую максиму: «В борьбе обретешь ты право свое».

В 1920-ом году в районе Воронежа вспыхнуло антибольшевистское крестьянское восстание. Его возглавлял, прямо как в известной песне ДДТ, командир Колесников. Кроме известных лозунгов вроде позаимствованного у левых эсеров: «Советы без коммунистов» у повстанцев было следующее требование: «Да здравствует Солнце правды!». Тот же самый нарратив прослеживается в очагах Антоновщины. Чрезвычайно популярным лозунгом у повстанцев было утверждение: «Догорай моя лучина». Невозможно представить ничего такого в уме Деникина или Врангеля. Это очень важный культурологический момент. У кого от желания защитить Солнце Правды сердце расцветает, тот русский, а кто считает нерациональной блажью и глупостью, тот… тот уже колонизован.

Критика такой позиции заключается в указании на европейский опыт. Там тоже ломка Другого происходила настолько кроваво и зло, что до сих пор выходят книги а-ля: «A French Genocide: The Vendée». О существовании средь англичан двух наций говорил и английский премьер-министр Дизраэли. Но, как мы уже показали ранее, Россия переживала данный процесс гораздо болезненней. Тот же классик Эрнест Геллнер пишет, что только в XIX в. крестьяне Франции начали считать себя не, скажем, гасконцами а французами. Подобная трансформация с русскими не завершилась даже в веке ХХ-ом, в горниле Первой мировой. Это связано с тем, что горизонтальные связи российской элиты было намного сильнее, чем вертикальные. То есть родство ощущалось не с собственным народом, а другими элитами, тогда как национальное строительство требовало спайки всех социальных классов. Россия не была единой, а силы, которые одновременно противостояли и взаимодействовали друг с другом, являлись национальными полюсами разных миров. Локальная идентичность русского крестьянина не понимала общеевропейского мировоззрения элиты, культурная однородность той же армии не позволяла переваривать сельских новобранцев в новую социальную общность, циклическое время противостояло линейному, а практически весь массив главных интеллектуалов и писателей сходился во мнении, что Империя является чем-то чужеродным для своего же народа. Умирающий Розанов, тоже, в общем-то, тот еще революционер, едко заметил:

- Собственно, никакого сомнения; что Россию убила литература. Из слагающих “разложителей” России ни одного нет нелитературного происхождения.

Были русские, которые служили Левиафану. И служили доблестно: разбивая вражеские армии и завоевывая новые земли. Но были и другие русские. Моховые, пропахшие дымом и болотом. В своих экспериментах они доходили до самого края: хотели отменить саму идею пола и пытались заколоть страшного библейского зверя. Отшельники, старообрядцы, разночинные интеллектуалы, самосожженцы, бегуны, скрытники, солнцеискатели… - память о них не оказалась запечатлена в стелах и обелисках. Вместе с пеплом она осела в других местах.

Ориентация – лес и гарь!

I. Россия: особенности этнических границ ([#alias|vk.com/wall-60854067_100|http://vk.com/wall-60854067_100]).
II. Позитивная дискриминация русских в Российской империи ([#alias|vk.com/wall-60854067_234|http://vk.com/wall-60854067_234]).
III. Россия как опыт внутренней колонизации ([#alias|vk.com/wall-60854067_386|http://vk.com/wall-60854067_386]).

#ПК_статья #ПК_национализм #ПК_теория #ПК_ссылка