Здесь и наганы, и авангардная симфония гудков, и терменвокс – на котором играл Ленин, и воплотившиеся слухи о памятнике Иуде (скульптуру позировал голодный священник), и «Наркомнебо», и собаки с крылышками-кренделями, и коренные народы Сибири, восставшие против советской власти, и много чего ещё – фильм же называется «Ангелы Революции». А начинается картина с песенки про енотиков. Тема Революции – и про енотиков.

Режиссёру Алексею Федорченко есть чем удивить зрителя. В 2004 году он снял картину-мистификацию «Первые на Луне», которая получила приз от венецианского жюри, как лучший документальный фильм. Разумеется – все всё понимали, но вышло забавно. А вот «Ангелы революции» не имеют связного сюжета. Это набор квадратов и треугольников, просыпавшихся на экран с картин супрематистов. Разрозненный комикс-лубок, где рассказывается о том, как советская власть послала огненных авангардистов в тундру, чтобы те привили советскую власть языческим ненцам и хантам. Те обратились за помощью к богине, дремлющей у священного озера, и началось историческое Казымское восстание – бунт охотников и шаманов против советского культпросвета. Ведь идол местной богини лучше, чем идол Ленина. Потому что она добрая.

Ничего подобного в России не снимали. Это и не сюрреалистический «Крот» Тодоровски, и не сонливое обаяние буржуазии Бунюэля, и не глянцевая «Территория», наш «ответ» их безбожным вестернам. Наверное, дело в Денисе Осокине, новом мэтре русской литературы. Писатель вновь помогал Федорченко писать сценарий для фильма. В итоге получился ворох разномастных историй, где авангардисты летят на воздушном шаре биться с туземными богами или собирают в гранёный стакан прах рабочего мытищинской водокачки Фёдора Соловьёва. Осокин ведь так и пишет – коротенькие буднично-абсурдистские новеллы, вроде «Небесных жён луговых мари» или «Овсянок». В фильме даже к ним отсылка есть, когда большевики обсуждают революционную языковую программу. В этом плане, конечно, получился фильм не о Революции, а о Денисе Осокине. Тем более у него и одноимённая книжка когда-то была. От неё в фильме осталось не так много, но всё-таки прецедент был и назывался «Ангелы и революция. Вятка 1923». Линией Осокин-Федорченко сценарист-режиссёр очерчивают Революцию.

С одной стороны хорошо, что кроме чернухи с еврейскими комиссарами и процентных пятилеток, эпоха осмысливается ещё и в иных тонах: как десятилетие эксперимента, поиска, где примитивизм смешивается с архаикой, а вход в логово НКВД больше напоминает паровозное депо. Хотя начало тридцатых – это не двадцатые. Это уже Сталин, который, конечно же, технократ и рационалист, для которого культура – это обслуживающий духовные потребности общества инструмент. Поэтому совсем скоро расстреляют латышский народный театр (только 3 февраля 1938 года – больше двухсот актёров-латышей), поэтому возобладает помпезный, имперский китч и скучный мещанский достаток, когда мыслители быта будут доказывать, что софа – это не буржуазно, главное отдыхать на ней с пролетарским сознанием.

Ску-ко-та. Без енотиков и гроба в виде пятиконечной звезды.

Но не меньшая скукота и сам фильм. Часто он получает восторженные отзывы. Зрители в восторге от смелых миниатюр, от нагана и расчёсок. «Пастиш!», чмокает студент ВШЭ. «Революция?», спрашивает бывший нацбол. В действительности, если прочистить уши от шелеста красных фантиков, то на лицо главная проблема «Ангелов» – это отсутствие фабулы. Сюжет не имеет внятного развития. Мозаика символов не складывается в цельное произведение. В нём нет нити накаливания, которую обещал стране Владимир Ильич. Поэтому смелая и отличная, в общем-то, идея просто разваливается на глазах. Интерес к кино падает с каждой минутой просмотра. Мог получиться великолепный фильм – современный город едет в гости в блаженные времена охотников и собирателей, но те напяливают жуткие финно-угорские маски (вот пример будущим революционерам, да откажитесь вы уже от капроновых гей-чулков на голове, есть же русские личины, мерянские маски, этнофутуризм в конце-то концов) и кончают пришельцев.

Вместо цельного сюжета зритель сталкивается с рассыпавшейся колодой образов. В отдельности они, быть может, прекрасны, как прекрасна обычная девятка, но если она вдруг бьёт козырную даму – это странно. Успеваешь подумать – «Эээ, может я чего-то не понял? Постойте-ка, здесь должен быть смысл», но на мизансцене уже новая раскадровка с сиськами из чугунков. Это смотрится неправильно, сикось-накось. Быстро. Весь фильм по сути – это не очень удачная склейка революционных скетчей. Это ли Революция?

Не было бы проблем, если бы фильм на полном серьёзе не отсылал к революционному авангарду. Но, в данном случае, получилась знакомая графоманам форма без содержания. Ну да, красочно, впечатляюще, вместо рыбки в камчатской речке топятся несчастные люди, оценили, но дальше-то что? Ведь не об этом писали и творили Маяковский, Брехт, Розанова, Эйзенштейн, Петров-Водкин, Введенский, Хлебников. Кстати, про Эйзенштейна – в фильме есть вставка из его мексиканских опытов. Так сказать, почувствуйте разницу. Где гениальность, а где её фотография. Ну ведь можно было подробно ознакомиться хотя бы с несколькими мемуарами и книгами по теме? Это ведь проще, чем картошку почистить.

Вот хотя бы актёры. Это ведь не декаденты, пытающиеся уплыть на опавшем листике в страну грядущего. Искусство для них – это перестройка жизни и неба, чтобы и Богу нашлось дело, крутил бы за облаками обобществлённую мельницу и чтобы, как у Андрея Платонова, солнце в партию принять. Не просто так. Не ради красоты жеста. А потому что реально нужно. Ну, требуется трудовому народу солнце с красной корочкой. А в «Ангелах Революции» как будто перестроечное телевидение. Снова получается китч, потому что при впечатляющем эстетическом разнообразии картина лишена плоти и крови. Того, что бьётся внутри образов. Фильм похож на манную кашу, в которую положили слишком много варенья.

А герои похожи на Мариенгофов без стихов. Они не прописаны, быть может, специально – ведь вскоре им умирать, не от хантов, так от грузина. Главный персонаж, фурия Полина, по идее должна быть олицетворением Революции. Широкоскулая, пермячная, тугая в бёдрах русская баба-революция. О такой писал Владимир Зазубрин в «Щепке». А на деле какая-то социал-реформистская сомнамбула. Наверняка на досуге почитывает Бернштейна. Невыразительны и другие герои. Их как будто не было и нет. Так не должно получаться, если мы говорим о такой трагической и величественной эпохе, как тридцатые. Из того времени можно любой камень взять и он – уже свидетель столькому и стольким! А тут... тут декорации, где лёгким движением руки церковь превращается в крематорий, да и всё. Фокусы какие-то. Советская магия. Причём намного более слабая, чем у не желающих цивилизоваться аборигенов.

Вытягивает фильм или, что вернее, всё-таки позволяет им впечатлиться – его конец. Там показывается Екатерина Обатина, девочка, которая выжила, когда советские войска подавили бунт туземцев. В концовке она спела песню «О тревожной молодости» и умерла во время монтажа фильма. Вот это круто. Это реальная история. Пробирает до костей. Маленькая, даже крохотная старушка, сморщенная, как деревенская гармошка, передвигаясь на ходунках, поёт песню о тревожной молодости:

«Пока я ходить умею,
Пока глядеть я умею,
Пока я дышать умею,
Я буду идти вперёд».

Это и есть Революция. Скоро умирать, а сердце всё равно идёт вперёд.

Пусть даже на старческих ходунках.

#ПК_фильм #ПК_этнография #ПК_критика