Рыцарь нищеты.

Так в начале ХХ-го века выразился о Леоне Блуа философ Николай Бердяев. Удивительно, но за сто лет о Блуа на русском чего-то нового так и не сказали. Разве что в середине нулевых вышла тоненькая книжечка «Кровь бедняка», да можно насобирать отрывков по разным сборничкам или прочитать рассказ «Пленники Лонжюмо». А ведь Леон Блуа человек, которого постоянно цитировали и на которого ссылались Юнгер, Борхес, Карл Шмитт, Ла Рошель и прочие, прочие, прочие.

Если добавить немного биографии, то Леон Блуа родился во Франции в 1846, а умер в ноябре 1917. Вроде бы и ничего особенно, умер на заре самого интересного, но на последний вопрос, что он чувствует перед смертью, Блуа ответил: «Бесконечное любопытство». Хороший ответ для человека, по молодости отправившегося добровольцем на франко-прусскую войну. Но и это не до конца характеризует Блуа. Француз с ницшеанскими усами больше всего напоминает… юродивого. Жил впроголодь, кидался какашками в церковь, истово верил в Бога, был любим и гоним, верил, что деньги – это отчуждённая у верующих кровь Христова, но сам от богатства бежал. По всем правилам Блуа должен был стать почитаемым на Руси писателем, а стал ещё одним имечком в лексиконе носатых литературоведов.

Блуа сознательно прожил свою жизнь в абсолютной нищете. Будучи огненным католиком (возможно последним великим католиком) Блуа решил отказаться от денег и жить на подаяния и в долг. Из редакций, где он периодически работал, его выгоняли, так как Блуа отказывался писать заказуху, а то, что он делал самостоятельно и для души, далеко не всегда брали в печать. Ну, как французские еженедельники могли бы опубликовать такое: «Буржуа – это свинья, рассчитывающая умереть от старости»? Читатели же отпишутся! Что подумают люди!? А что скажет добропорядочный кюре?

«Крепко любя Бога и людей, Блуа ненавидел мещанский, бескрылый приходно-расходный строй и нашего буржуазного общества, и наших душ. Он был католиком, страстным, порой до фанатизма, до слепоты. В его книгах — то просветленная бестелесность французского средневековья, то деловой мистицизм, земное безумье святой Терезы или святого Хуана. «Католик», но в списке книг, запрещенных Католической Церковью, значатся и его книги. Слишком горячи и бурны были его воды для сонных бассейнов Рима. Тяжка была его жизнь одинокого нищего. Как мог он забыть, что его мальчик умер, пока он рыскал по огромному Парижу, разыскивая сто су на молоко и лекарство? До смерти нужда не отпускала его. Ненавидящий, он был многими ненавидим; вокруг его имени устроен был заговор молчания. Блуа не уступил — свой крест нищеты и одиночества пронес он до конца».

Так свидетельствует о Блуа знавший его Эренбург.

Да, Блуа был католиком, но Другим католиком. Церковь он презирал, справедливо находя в ней все признаки вырождения, хотя никогда и не отрекался от авторитета Папы Римского. А вот верующих рэкетиров он называл не иначе, как «продавцами небесных контрамарок». Блуа считал, что вера может быть, как холодной, так и огненной, но никогда – тёплой. Философ признавал лишь идеал Христа, которому пытался следовать в эпоху, когда с конвейера уже сходил «Форд Т». В небе летают самолеты, а Блуа пишет: «я войду в рай в короне, сотканной из человеческого кала»; везде миллионные армии, телеграф, электричество, а Блуа про всё это заявляет: «Бывают такие события в истории, от которых начинают блевать даже вулканы». Всё более разгоняющаяся машинерия – это европейская болезнь, когда душа человеческая пытается сбежать от какой-то надвигающейся опасности, безмерного сизого ужаса, который вот-вот придёт и поглотит всё сущее. Зачем тогда понадобятся скорости, подземка, железные птицы? Блуа полагает, что люди имманентно испытывают страшную, неизъяснимую, сосущую, болезненную черноту, которая медленно поглощает их души. От неё европейцы и бегут. Но убежать в другой округ или на другой континент не получится. От ужаса можно укрыться только у престола Бога. Но самолеты до него не летают.

Потому-то в до сих пор не переведенных дневниках Блуа радуется двадцатому апрелю. Не из-за того, что в тот день родился Гитлер, который был тогда, естественно, никому неизвестен, а потому что до него дошло известие о смерти Кюри. «Сатанинский изобретателя радия» очень не нравился юродивому французу. Он, как Ницше или Леонтьев почуял, что великая культура прошлого вот-вот издохнет. Её прикончит не варвар с азиатским прищуром, а порядочный буржуа, служащий приказчиком в скобяной лавке, химик, который докажет, что любовь – это химическая реакция в мозгу, физик, который объяснит откуда взялась Вселенная. Только кому это будет интересно? Усатому мяснику? Клерку из «Société Générale»? Арендодателю из пригородов Парижа?

Грядёт царство среднего человека. Это не Антихрист, не безбожник, наоборот, буржуа часто упоминает Бога, носит крестик и даже посещает службу. Но, кричит Блуа, вера-то у него тёплая! Не холодная, не горячая, а самой удобной температуры! Такая, что не ожжёт кожу! Комфортная вера в 36,6 градусов! Для характеристики подобных субъектов Блуа не жалеет гноя. Он вообще страшно метафоричен. Не писатель, а Библия. Без сомнения, Блуа самый блестящий и точный критик буржуазности, понимаемой, как духовная единица. Он круче Зомбарта, Селина или Дебора. Круче, потому что писал с самого дна, куда никто из перечисленных, даже Селин, не забирались. Чего только стоит знаменитое:

– Буржуа любит говорить: «Я не хочу умереть как собака». Позволительно спросить себя: почему человек, живший как свинья, не желает умереть как собака?

Образ свиньи и собаки был любим Блуа. В «Крови бедняка» он подробно расписывает специальное кладбище для животных, смакуя дурацкие эпитафии:

«Чем больше я узнаю людей, тем больше люблю свою собачку», - сообщает нам памятник Тузику – жалкой дворняжке, чьё гнусное изображение, выбитое на мраморе, вопиет об отмщении к небесам.

В утешении живым хозяевам эти дорогостоящие конурки зачастую украшены фотографией сдохшей твари. Почти все они безобразны и, по всей вероятности, подобны смрадным душам хозяев и хозяек. По закону Фурье взаимное влечение пропорционально судьбе».

А рядом с собачьими склепами безымянные могилки людской бедноты. Такой же, как Блуа. Это его бесконечно поражает и бесконечно же злит. На шею сгнившей псине вешают венок за сотню франков, тогда как неподалёку тысячи людей дохнут от голода. Он и сам периодически был на грани голодной смерти, но Блуа не жаждал стать богачом, предпочитая сразу растратить или раздать деньги, которые у него появлялись. Он нёс свой нищенский крест, как благословение, как дар небес, понимая, что такая ноша не для всех, что если он через неё приближается к Абсолюту, то других она ломает, превращает в грязь, которую буржуа доверяют счищать щёткой чумазому мальчишке на улице.

Для своей главной работы, автобиографического «Моего Дневника», эпиграфом Блуа выбирает фразу: «Время — собака, кусающаяся, как нищий». Судя по всему т.н. «Дневники» одно из центральных произведений ХХ-го века. Доказательством тому – оно до сих пор не переведено на русский. Как правило, на русский не переводят самые основные работы мыслителей, вроде «Восстания против современного мира» Эволы. Но по некоторым отрывкам можно понять, что произведение совершенно бомбовое. Блуа доходит в нём до испепеляющей ненависти, которая уже похожа на любовь. Буржуа, лакеев, духовных импотентов, рабов тела, сластолюбов и прочих он находит недостойными даже того, чтобы чистить туалеты в прусских казармах.

Естественно, что немцев он, как настоящий француз-ветеран, ненавидел. Поэтому его ценил один из главных немцев ХХ столетия Эрнст Юнгер. Блуа вообще очень на него повлиял, что видно по тому, как часто Юнгер его цитирует. А вот французская литературная богема Блуа ненавидела. За его радикализм, непримиримость, гордость и вечные оскорбления. В «Излучениях» Юнгер приводит пасквильный анекдот о Блуа:

«Как всегда по своей привычке, однажды Блуа напрасно клянчил деньги также и у Поля Бурже, после того как бесцеремонно обошелся с ним на публике. Спустя какое-то время Бурже получил новую записку от Блуа с просьбой тотчас одолжить ему 150 франков, так как у него умер отец. Бурже кладет деньги в карман и лично отправляется на Монмартр, где Блуа проживает в одной из сомнительных гостиниц. Из его комнаты, к которой подвел портье, несется музыка, и, когда Бурже постучался, Блуа открывает ему дверь, будучи неодетым, тут же голые женщины, вино и закуска на столе. Блуа издевательски предлагает Бурже войти, тот следует приглашению. Он сразу кладет деньги на камин и оглядывается вокруг.
— Г-н Блуа, вы ведь писали мне, что ваш отец умер?
— А, так вы кредитор, — отвечает Блуа и распахивает дверь в соседнюю комнату, где на постели лежит труп его отца».

Вряд ли эта история достоверна, но зато доподлинно известно, что на своей визитной карточке Блуа написал: «Антрепренер разрушения». Вроде бы католичество и рядом нигилизм… как так? На взгляд Блуа мир оскотинился настолько, что его неплохо было бы уничтожить. В доказательство тезиса можно привести его небольшое (и, конечно же, не переведённое) произведение «Жалобы шпаги». Шпага, пишет Блуа, благородное оружие убийства, поэтому сегодня оно почти исчезло с полей сражений, где свиней убивают вполне подходящие им штуки: пули, снаряды, мины. Шпага же для людей иной крови, иной веры, вообще – полностью иных. Вот если оценить столь тонкое и точное наблюдение, то можно понять и другое выражение Блуа:

– Мы были посланы друг другу со дна Вечности рукой непогрешимого Дискобола в определенной точке времени, чтобы, на нашей планете свершилось нечто таинственное, бесконечно приятное и необходимое. Это то, что говноеды называют "Случаем".

Тот, кто не может разглядеть в «случайном» акте проявление бесконечного по красоте замысла, сравнимого с космосом или майским цветком, для Блуа перестаёт быть человеком. Теперь это скотина, срань, свинья, которая наверняка является рантье или держателем каких-нибудь дурацких бумажек. Пусть они все горят в аду вместе с католиками, говном и патриотами! Блуа юродивый, потому ему позволительны любые богохульства. Он отрёкся от мира, проживая в грязи и навозе, отчего мог называть священников «освящёнными скотами». Он так и умер, без просьбы о чистой койке и тарелке супа. Ему было лишь интересно, что же всё-таки ждёт впереди.

Перед смертью Леон Блуа ждал пришествия казаков и Святого Духа.

Мы же, ещё более гадкая человеческая сволочь, чем мог вообразить Блуа, уже больше ста лет ждём гениального переводчика, который наконец-то сделает французского юродивого достоянием русской культуры.

#ПК_статья