Они похитили сказку.

Они – это усатая тётка, испортившая в школе жизнь и литературу, ваш первый начальник на летней подработке и, конечно, все те жрущие, смеющиеся, ездящие на автомобилях и выступающие по телевизору гады, которые… которые просто гады. Все – они. А мы уже всё.

Поэтому надо совершить налёт на дом случайного буржуа. Не для того, чтобы разжиться тысячей-другой долларов. Нет. Связав негодяев, только-только отрезавших ломтик индейки, нужно заглянуть в подвал или на чердак. В подвале мы обнаружим Деда Мороза, прикованного цепью к стиральной машинке, а на чердаке сундук, где под замком хранятся детские сказки. И вот когда у нас на руках будут железные доказательства, тогда уже ни одна сволочь не отвертится от справедливого наказания. «Они» не будут понимать за что, но ведь дело ясное – за то, что похитили сказку.

Культовый советский философ-античник Голосовкер в работе «Логика мифа» писал о различии мифа и сказки. Сказка – это деградировавший миф. Сказка профанна, а миф сакрален, то есть миф действительно предполагает, что, скажем, у гоголевских казаков «шаровары шириною в Черное море», но в случае сказки это всего лишь метафора, гипербола. Сказка увлекается сюжетом, который проходит в неисторическом пространстве («пойди туда, не знаю куда»), неизвестно когда это было и было ли вообще. Миф категоричен и «историчен», он не просто объясняет реальность (здесь он смежен со сказкой), но и увязывает это с географией, астрономией, знаниями человека о мире. Если говорить очень просто, то в миф люди действительно верят, а сказка для них вещь a priori вымышленная.

Сильная сторона сказки – это её художественная составляющая, которая обладает тремя качествами: устностью, коллективностью и анонимностью. Сказка не имеет конкретного автора, он растворён в народе, каждый представитель которого может добавить в сюжет что-то новое или изменить деталь повествования. Отсюда такое множество вариаций одних и тех же сказочных сюжетов, которые напоминают ветвящееся дерево. Ствол – основные события, вроде встречи героя с волшебным животным, а ветви – меняющиеся детали, например, род животного: рыбка или волк.

Но сказки не так безобидны, как может показаться. Американский историк Роберт Дарнтон исследовал громадный нарратив европейских сказок и пришёл к выводу, что первые фольклорные сборники, вроде «Сказки матушки Гусыни» Шарля Перро, почти полностью искажают изначальный народный сюжет. Простой пример: в первоначальной версии «французской» сказки о Красной Шапочке (кстати, никакой шапки там не было) девочка попадает в постель к волку съедая… свою бабушку. Волк, убив старушку, делает из неё пирожки, а кровь сцеживает в бутыль, чем и предлагает подкрепиться внучке. Потом девочка (кстати, бежавшая к бабушке по дороге из иголок) залазит к волку в постель, где животное, после известного диалога, съедает Красную Шапочку. Никаких дровосеков, спасающих внучку с бабушкой, нет и в помине. Перро придумал лесорубов для того, чтобы не травмировать крестьянскими сказками буржуазную и дворянскую среду, среди которых позаимствованный у народа нарратив стал приобретать популярность. Типичное, кстати, перекрёстное опыление, когда культура высокая (Перро) и низовая (сказки) соединяются воедино. Ну, а мораль истории про Красную Шапочку проста: девочкам не следует связываться со взрослыми мужчинами. Они их изнасилуют и убьют.

Дарнтон объясняет, что мир Средневековья, да и Нового Времени был крайне жестоким для простолюдина, поэтому жестока была и сказка. Отцы отводили детей в лес, чтобы они там погибли и не объедали семью, а Кот-в-Сапогах, который по некоторым вариантам вообще оказывался Лисом-в-Сапогах, был не милым котиком с огромными глазами, а беспринципным трикстером. Французские сказки, как подмечает Дарнтон, не имели почти ничего общего с добродетелями, христианством, воспитанием благонравного и трудолюбивого человека, а были нацелены на то, как кого-нибудь обмануть, обобрать, убить и ничего за это не получить. Вспомним жёлтых публицистов, доказывающих, что у русских какие-то особые «азиатские» сказки, где сплошные Емели на самоходных печах и Иваны-дураки. Оттого, мол, что с детства нам рассказывают сказки о том, как ничего не делать и получить за то полцарства, мы так плохо и живём. Коррупция, мол, идёт из яслей! А ведь это не более, чем враньё необразованных людей: все нововременные европейские сказки таковы. Немецкие так даже антисемитичны. Что же, можно заявить, что Гитлер родился в XVI веке.

Первым крупным фольклористом-сказочником в России стал Александр Афанасьев. Это примерно середина XIX века. Если посмотреть сборники его сказок, а не кумачовую версию для первоклассников, то мы увидим, что они также жестоки, как и их европейские коллеги. В сказке «Волшебное кольцо» неверную жену привязывают к жеребцу и разметали по равнине о камни, да овраги. В сказке «Лиса-лекарка» хитрый зверь съел бабушку, оставив деда горевать одного. И так далее и тому подобное. Можно составить простую градацию жестокости сказок:

1. Первоначальный очень жестокий нарратив, бытующий в среде крестьян XV-XVIII веков. Мир очень жесток, за порогом голод и смерть, поэтому и детские сказки наполнены смертью и ужасом.
2. С XVII века сказки начинают олитературиваться и включаться в высокую культуру. Уровень жестокости в окультуренных сказках заметно снижается, но всё равно остаётся высоким. См. например, оригинальные сказки братьев Гримм.
3. Современные сказки полностью выхолощены от жестокости, а если и имеют её, то убитый персонаж либо воскресает, либо оказывается отомщённым. Зло никогда не торжествует, но всегда наказывается. См. любой популярный мультфильм сделанный в Голливуде.

Именно в этом и заключается похищение сказки. Она, вроде бы, осталась, прихорошилась, стала показываться по телеэкранам и спряталась под яркими обложками книг. Кому не читали в детстве сказок? Всем читали! Но… это уже не та сказка, что раньше – выхолощенная история с приторной моралькой. Она стерилизована буржуазной культурой, которая не терпит никакого насилия, кроме того, что институализировано государством. Месть, оружие, обман, воровство – вычеркнуто из детского нарратива ради оберегания «психики». Но кажется, что её сильнее разложит какой-нибудь вполне легальный голливудский фильм, чем народная история про слепня, которому вставили в задницу соломинку. Зато ребёнок, с детства не приученный к тому, что мир бывает очень жесток и в нём, чтобы выжить, необходимо совершать серьёзные, часто насильственные действия, вырастет безвольным растением.

Его активно поливает радиоактивными мультиками «Disney», а от жары обдувает отечественная «Мельница», сделавшая из трёх богатырей кабаре-трио. Эти сказки нарисованы кислотными красками. Они ненастоящие. Там никто не умрёт, а любая рана затянется от песенного финала. Стоило ещё в девяностых умертвить маму Бэмби или Муфасу, так у многих это до сих пор самое слезливое воспоминание в жизни. Эту ошибку учли. Ни к чему портить зрителям настроение. Они ведь хотят нарисованного счастья. Пусть его и получат. Зато безвозвратно погибла психоделия советских сказок. Да, это культурный шовинизм: если спросить у диснеевской сказки: «Ты скажи-ка нам отец, что такое есть Потец?», то тебе ответят про кассовые сборы. О, да, вы просто поймите какая разница – у нас обманутый пингвин, отдавший свою жизнь за холодный камень, а у них вертлявые жители Мадагаскара, которые… которые… не знаем, честно – даже не знаем, что о них сказать. Да ничего, наверное и не надо говорить. И так всё понятно.

Подлые, нехорошие люди. Они обокрали детей, подсунув им чупа-чупс вместо сказки.

Сказка должна вернуться в нашу жизнь. Этакое посконное русское злыдотничество с поджогами барских усадьб и сбитыми с церквей маковками. Вернём сказки про разбойника Кудеяра и костяную ногу, отплясывающую на трупе поверженного врага, а также сказки про похищения жён и кровавые жертвы. Ведь некоторые сказки опасней «Моей Борьбы», опасней Маркса и Маркузе, потому что падают на детскую головушку, когда она ещё мяконькая, как пластилин.

Скорей же, братцы, вернём наши сказки! Ради наших детей, ради Владимира Проппа! Превратим мир в одну большую сказку!

#ПК_публицистика #ПК_библиотека #ПК_теория