«Самозванец – человек, самовольно или, незаконно присвоивший себе чужое имя, звание, выдающий себя за другого». Словарь Ожегова. Политическим самозванцем называют того, кто присвоил себе имя царя или кого-либо из царской династии с целью борьбы за власть. Феномен политического самозванчества не является исключительно русским, но нигде он не расцвел так сильно и широко, как в России.

Достаточно посмотреть куцые списки европейских самозванцев, где всё больше графских сыновей, да азиатских принцесс, а потом перейти к российским реалиям, где на исследователя наваливаются десятки человек, успешно (и не очень) выдававших себя за истинных царей и цариц. Вот хотя бы известнейший Ричард III в изводе Шекспира. Он отнюдь не самозванец, а узурпатор. Для западной Европы актуальней была как раз проблема узурпации – сказывалось долгое политическое развитие и сила буржуазии. Да, в Европе тоже встречались самозванцы, но никто из них даже близко не проводил грандиозной политической аферы – миропомазания на царство, как это сделал Лжедмитрий I.

В России политическое самозванчество возникает при двух условиях. Для начала необходима фигура царя. Случаев княжеского самозванчества на Руси не зафиксировано, следовательно, атрибутивом является особое отношение к фигуре монарха. Царь не просто «главкнязь», а фигура, санкционированная Богом. По крайней мере, такие представления бытуют в феодальном русском обществе. Дело пошло от Ивана Грозного, миропомазавшегося, то есть уподобившегося Христу, при восшествии на царство. Отныне самозванчество прочно связано с религиозной картиной мира. К слову, зафиксировано немало случаев религиозного самозванчества, когда русские шатуны, слезшие с сосен, выдавали себя, например, за Илью Пророка.

Второе условие простое и понятное – это кризис легитимности. Когда государство штормит и лихорадит, то из пены появляются те, кто обещает покой и стабильность. Да и вообще – утопию.

Самозванец доказывал свою подлинность специальными отметинами, которые назывались «царские знаки». Это различные родимые пятна, кресты, солярные знаки, прочие телесные отметины, отличающие носителя от большинства людей. Их демонстрировали и Емельян Пугачёв, и Лжедмитрий I, и даже безвестный странник в 1732-ом году на сектантской Тамбовщине: «Я не мужик и не мужичий сын: я орел, орлов сын, мне орлу и быть. Я царевич Алексей Петрович... есть у меня на спине крест и на лядвее родимая шпага». Лядвея – значит ляжка. А с Пугачёвым и того интересней. Царские знаки стали видны на нём, когда тот пошёл в баню: «А как взошли в баню, и он, Емелька, разделся, то увидел Еремина Курица на груди под титьками после бывших у него, Емельки, от болезни ран знаки и спросил ево, Емельку: "Што у тебя это такое, Пугачев, на груди та?". И он, Емелька, сказал Ереминой Курице: "А это знаки государския". И Еремина Курица, услыша оное, сказал: "Хорошо, коли так!"». Секта скопцов и вовсе свела царские знаки к царской печати, то есть убелению. Сам Кондратий Селиванов считал себя Петром III, а скопческая «богородица» Акулина Ивановна обозначалась, как Елизавета Петровна. По скопческим поверьям некоторые российские правители не имели половых органов, а значит, были истинными царями. Так можно было определить настоящего царя от фальшивого. Сохранилось следующее предание об оскоплённом Александре I:

«Приезжают вдруг за ним (Александром I) поздней ночью — в Сенат требовать. Царь удивился, но оделся и поехал. Приехал: „в чем, — говорит, — дело, господа? Зачем я нужен?“ А они говорят: „Правда ли, государь, что вы скопец? Сенат желает удостовериться и просит вас раздеться“. Царь видит, что все озлоблены против него, начинает раздеваться, и оказалось, что он скопец. Хорошо, в это время домой приехал его брат Константин, человек необыкновенной силы: „Где,— говорит,— государь?“ Ему говорят: вызвали в Сенат. Он — в Сенат,— часовой не пускает. Константин выхватил шашку, и раз — вмах снес голову часовому. Вбегает в дворец, а царь голый стоит перед Сенатом. Как начал он крошить, так и перерубил всех, а потом обращается к Александру и говорит: „Эх, ты, курицы испугался“».

Сенат опознал в Александре истинного государя, так как у него не было удесных бесенят. Классическая народная мысль: правильный царь находится под властью бояр или чиновников, не дающих ему править по справедливости.

Хотя первые самозванцы известны в России и до XVII века, но настоящий расцвет ложных царей начинается со Смуты. Причина очевидна и она политическая. В эпоху, когда нарушен законный порядок наследования власти, тот, кто занимает трон, сам трактуется, как самозванец. С концом династии Рюриковичей в 1598 году во власть прорывается Борис Годунов. И сразу Смута с её народными и иностранными самозванцами. Или Екатерина Вторая, чужая на российском престоле, и тут же куча легенд об истинном царе Петре III и Емелька Пугачёв, себя им провозгласивший. Показательно, что тот же Стенька Разин, когда династически Алексей Михайлович был вполне законен, себя царём не объявлял. Зато Стенька распустил слух, что везёт на стругах в Москву чудом выжившего царевича Алексея Алексеевича, сбежавшего к казакам от бояр.

Не всякий самозванец лгун. Он может искренне верить в то, что является скрытым царём, наконец-то возвращающим себе власть. В условиях феодализма далеко не всегда приветствовалось создание оппозиций наследнику, то есть появление на свет дополнительных мальчиков, могущих претендовать на власть. Пар спускался во дворе, когда на стороне зачинались дети. Вполне возможно, что некоторые из них, отданные в приёмные семьи или сиротские дома, рано или поздно замечали, что отличаются как от своих родителей, так и окружения. Понимание, что в их венах могла струиться дворянская, а то и царская кровь, добавляло очков к самоидентификации себя, как наследника трона.

Рефлексией по поводу появления самозванцев стала русская утопическая легенда о пришедшем избавителе. Советский этнограф Кирилл Васильевич Чистов подробно описал варианты избавительных легенд, когда некое лицо, убедившее остальных в своей значимости, пытается пересмотреть сложившиеся социальные отношения. Пугачёв, Лжедмитрий – в народной психологии это избавители от государственного гнёта. Появление самозванца всегда означает, что общество воспринимает власть, как нечто сакральное, что в воображении есть оппозиция между ряженным, ненастоящим и правильным, истинным. Она и рождает антиповедение – протест против социальной действительности, когда массы влекутся за тем человеком, который способен убедить их в своей избранности.

Самозванчество до сих пор живо в русской культуре. В девяностых произошёл ренессанс спасённых Анастасий, коронация Николая III, из мордвинских или закавказских уголков вдруг вылезли различные «монархические» отпрыски. Это, конечно, более смешно, чем исторично – на лицо проглядывал только второй пункт, необходимый для появления самозванцев – кризис легитимности. А вот «царя» не было. Не было сильной политической фигуры, которую можно было сакрализовать. Зато отсутствие народной религиозности, позволяющей верить в то, что отрезанный мясной краник является царской чертой, восполнила низкая политическая культура россиян. Что уж говорить – люди, в общем-то, неплохо образованные, ещё не привыкли к тому, что СМИ, всю их сознательную жизнь бывшие государственными, т.е. «правдивыми», могут рассказывать о том, как заряжать воду от телевизора.

Ситуация изменилась, когда после двух сроков, Владимир Путин произвёл рокировку с Дмитрием Медведевым. В 2008 году даже небольшие акции проходили, где люди стояли с плакатами, где было что-то намалёвано о «Лжедмитрии». Тема самозванчества стала понемногу оживать. Смысл слова претерпел изменение – это уже не столько тот человек, который выдал себя за истинного правителя, а тот, кто им себя самолично назначил, не спрашивая чужого, т.е. общественного мнения. Это видно по тому, как часто в СМИ Владимира Путина обзывали самозванцем. На лицо был рецидив феодального мышления – сильная политическая фигура, которая многим напоминала царя и одновременно кризис легитимности, связанный с недоверием власти, которая не наша, которая подложная, чужая, авторитарная или отстаивает интересы нерусских. К тому же, власть в России по-прежнему рассматривается, как священная привилегия не только со стороны её бенефициариев, но и со стороны оппозиционеров. Кремль является элементом сакральной географии, который, по мнению революционеров нужно «захватить», а, по мнению власти, удержать. Всё это располагало к определённому типу мышления.

Поэтому-то ещё пару лет назад Алексея Навального наделяли избавительскими утопическими чертами, а Владимира Путина, наоборот, демонизировали, как когда-то Лжедмитрия. Добрый молодец Алёшка должен был сразиться Болотном мосту со злым Омоном-Юдом и победить силы зла. А выборы, да кого это волнует? Даже оппозиции понятно, что будь она допущена до честнейших, прозрачнейших выборов, где им дадут равный доступ к СМИ и ограничат административный ресурс, ей всё равно не светит победы. Народ-то, не считая пары крупных мегаполисов, понятно за кого. Зато, чтобы претендовать на власть в России, до сих пор нужно себя сакрализовывать. Нужно поднимать народ на борьбу, сражаться с ветряными мельницами, чудесным образом избежать гибели, пострадать за правду, быть брошенным в темницу… И хотя современный «самозванец» не выдаёт себя за настоящего, истинного, подлинного царя (мы всё-таки существуем в дискурсе демократии), но «избавитель» намекает, что только я могу стать истинным и подлинным правителем, при котором всё будет настолько хорошо, что даже не надо будет умирать.

Реалии народной утопии ближе, чем кажутся. В политической культуре россиян ещё слишком много XVII века. Поэтому, братцы, читайте замечательнейшего этнографа Кирилла Васильевича Чистова. Он связал феномен самозванчества с религиозным, утопическим пластом русской культуры. Не зря же россияне так пристально следят за тем, каковы у Владимира Путина мочки уха, как часто он появляется на публике, какие перенёс операции и сколько у него двойников. О, дивный старый мир. Ты как всегда на расстоянии вытянутой руки.

Как говорится: «Кто мог бы быть президентом? Кто может быть? Я! Ведь никто не хочет захвата Кремля».

#ПК_статья #ПК_библиотека