Умный дом шалит с электроникой, комично заливая кофе подгоревшие тосты, отчего обыкновенный клерк Сэм Лаури опаздывает на работу. Там всё, как всегда: бланки, передающиеся от компьютера к человеку, увеличительные линзы, под которыми можно рассмотреть каждый бюрократический пиксель, коллеги в жилетках и пиджаках. Так начинается худшая антиутопия из возможных, самый страшный кошмар, когда-либо придуманный художником. Фильм Терри Гиллиама «Бразилия».

Этот шедевр любят трактовать, как бунт винтика против Системы, как гиперболизированную тоталитарность, созданную в пику Маргарет Тэтчер, как Оруэлла и Кафку, как «Метрополис» и лагерные вышки современных небоскрёбов, но это лишь часть режиссёрского замысла. Возможно, самая малая его часть. Ведь Оруэлл – это просто. Как и его «антипод» Хаксли, которых так часто любят сравнивать. Антиутопия Оруэлла неверна хотя бы с позиции своей структуры. По Оруэллу контроль за репрезентацией знаков неминуемо ведёт к сужению смыслов, которые эти знаки могут нести или обозначать, отчего обедневают общественные отношения. Трюизм про Остазию, которая всегда воевала с Океанией, нелеп, потому что между формой и смыслом знака не существует неизменной связи, контроль над которой означает идеологический контроль над обществом. На примере того же Советского Союза видно, что практика авторитарного коммунистического дискурса вела не только к укреплению несвободы, но и к освобождению людей. Советские граждане, воспроизводя надоевший формалистский ритуал, убегали в неформальные неполитические организации – дачные общества, туристические походы, кружки моделирования, кухню, литературные клубы, где их было не достать рассказами о том, что комбайнёр Гришин намолотил рекордное количество центнеров с гектара. Оруэлл в «1984» описал примитивный мир и примитивную антиутопию. Это антиутопия видимая, давящаяся, осязаемая, конкретная. Как язвочка на ноге Уинстона Смита. Она настолько чувственна, что её существование совсем не страшно. Ведь пугает не то, что у тебя перед глазами, а то, чего ты не видишь.

Совсем другое дело «Бразилия».

Это, в общем-то, комедия. В ней немало от «Монти Пайтона». Люди, не замечая теракта, продолжают обедать в ресторане – причём кушают пропущенное через мясорубку мясо, отсылающее к тем несчастным, кого тут же, на полу, разворотило от взрыва; в транспорте одноногая женщина стоит в окружении сидящих мужчин; улыбчивая старушка, которой бы печь пирожки и воспитывать внуков, радостно стенографирует пытки; истерящая женщина, у которой только что отняли мужа, тем не менее, привычно расписывается за его арест… Есть в фильме и бетонная монументальность, почерпнутая то ли из тридцатых, то ли из утопической Бразилиа Оскара Нимейера, но циклопические дома-крематории расположены не в промзоне, где бродит Чужой Ханса Гигера, а на повороте с трассы «Зелёный луг» у эстакады «Апельсиновая роща». Улыбчивые люди живут в нацистских печках. И ничего. Тепло и уютно. Что? Как проехать? Говорим же, первый поворот с трассы «Зелёный луг» у эстакады «Апельсиновая роща».

Откровенный тоталитаризм очень слаб. Он обречён на гибель. Вечному сталинскому обществу «1984» в реальности оставалось всего несколько лет. Нацизм кончился за двенадцать. То, что становится явным, быстро уничтожается. «Бразилия» же будет существовать очень, очень долго. У неё нет токсичного сердца, которое источает яд. Зло деперсонифицировано, потому что злодеи фильма вовсе не злодеи – увальни-менты добродушно обсуждают преимущества кустистых бровей, а заплечных дел мастер имеет образцовую семью. Никто не хочет никого уничтожать ради какой-то великой идеи. Ведь вся история «Бразилии» случилась из-за мухи, которая попала в печатную машинку. Здесь нет хохочущего Чёрного Повелителя, живущего в зубчатой башне. Отнюдь, дело вообще в другом. Просто так заведено. Так сложилось. Так требует бумажка. Кстати, вот вам расписка. И вот расписка за расписку. В фильме повтор является очень важным тропом. Как говорит старушка, перенёсшая ряд пластических операций: «У моего осложнения небольшие осложнения».

Никакой Сэм Лаури не бунтарь. Нет ничего хуже слезливых фильмов о том, как герой восстаёт против Системы и побеждает. Лучше бы зрителю сразу говорили, что он дерьмо. Так хотя бы честнее. Восставшие винтики, подпольные группировки… Лаури всего лишь жертва обстоятельств. Так упала муха. Так заклинили гранки. Ну, разве могла стоять за полётом насекомого жестокая воля диктатора? Цифры «1984» абсолютно неактуальны – это к сороковым, к Сталинам и Гитлерам. Всё гораздо хуже: мы живём в «Бразилии». Здесь нет ни ZOG-a, ни небоскрёба им. Паланика, ни тайного правительства, зато есть бесконечные трубы-пищеводы, мусорный ураган из бланков, циркуляры с дробными номерами и армия чиновников. По отдельности, кстати, они не лишены приятных черт, но вместе образуют гидру, голову которой не отрубить и волшебным мечом. Как с этим сражаться? Да никак, потому что Система достигла такой мощи, что утратила свой масштаб. Он ей просто не нужен. Система отказалась от тела, сосредоточивающего её в министерствах и полицейских участках, чтобы пролезть в наши сны и детские игры. Теперь нет позиции, которая бы находилась вне Чудища. Мы даже не можем увидеть его целиком, успевая за жизнь рассмотреть тысячу-другую километров труб. Лишь малую часть Его пищевода.

Нас уже проглотили. Мы уже перевариваемся. И сделать с этим ничего нельзя.

Хотя, конечно, есть один выход. Он нравится разного рода мечтателям. На него уповает тщедушный клерк Сэм Лаури. Удастся ли ему в итоге улизнуть от Системы?

В каком-то смысле да.

В каком-то смысле...

#ПК_фильм