Есть одна великолепная советская мультипликация. Здесь удивительно всё: и отношение к смерти, и рисовка, и двоеперстие, и картина Русского Севера, который такой китчёвый и такой западный в воображении сухопутных swag-викингов и совсем другой, настоящий в мультфильме-сказке «Поморская быль». Но особенно удивительна судьба автора, необычайного Бориса Викторовича Шергина.

Все о Шергине слышали, но при этом мало кто о нём знает. В позднем СССР по произведениям умершего Шергина сняли сразу кучу мультфильмов («Мистер Пронька», «Мартынко», «Волшебное кольцо»). Посмотришь эти мультики и кажется, что там одно лихачество, да скоморошничество. Стандартный сказочный набор: бедный мужик, глупый царь и его горделивая дочка. А ведь всё не так просто. Находилось в творчестве Шергина место многим вещам. Жизнь Бориса Шергина действительно стоит того, чтобы о ней рассказать. Кстати – не Шерги́н, а Ше́ргин.

Шергин родился на закате XIX века в 1893 году. Имел в роду старообрядцев, а сам происходил из поморского племени, которых во многом и открыл ХХ веку. Борис Викторович владел не только потерянным русским словом, но и поморским напевом. Совсем как в традиционной культуре, Шергин не читал, а рассказывал и даже пропевал свои произведения, которые знал наизусть. Настоящий сказитель, который со временем превратился в фольклориста – Шергин не только наблюдал поморскую культуру, а проживал её. Со временем творчество Шергина становилось всё более и более художественным, литературным, т.с. национальным, нежели народным. Безусловно, письменное творчество Шергина это уже не та изустная культура, которую можно встретить в поморской деревне. Шергин прекрасный стилизатор, но не такой, как Андрей Белый, который, не выходя из-за стола, придумал искусственную народную культуру «Серебряного голубя». Когда книгу Белого давали сектантам, то они вертели её в руках и вместе с интеллигентами удивлялись: «Енто как вообще?». Шергин, перенеся почву в город, сумел коннотацию устного слова сохранить, очернилить его, но не потерять воздушное звучание северного плача. В ХХ веке было немало авторов, которые использовали в литературе народнические сюжеты – это Клюев, Есенин, Орешин, Ширяевец, Белов, Карпов, Шульгин, но только Шергин по-настоящему ими жил, ставил их выше своего таланта, отчего был одновременно и сказителем, и писателем.

О чём же писал Шергин?

В сказочке «Дивный гудочек» сестра убила братца за атласный поясок: связала тельце белым оленьим мхом, да схоронила в болотце. А потом раз и «Мартынко», где ребятишки играют в футбол. Сочетание футбола и белого оленьего мха – вот что ещё поражает у Шергина. В зарисовочке «По уставу» расписывается, почему мёртвому нужно отдать свою тёплую сорочку. «В относе морском» промысловиков унесло на льдину в океан. Вожак постоянно подбадривает товарищей: «Не время ещё умирать, не время». Проходит полторы недели и вожак с той же самой интонацией говорит: «А вот теперь пришла пора умирать» и достаёт специальный свёрток, где оказываются погребальные одежды – венцы и саваны. Такой уж поморский обычай: ходить в море, как в последний раз. У поморских детишек раньше даже была поговорка: «”Где тата?” – скажет: “Вода взяла”».

Аналогичный сюжет, кстати, и в «Поморской были», где на морском островке медленно погибают поморы Иван и Ондреян. Правда, у Шергина история называется «Для увеселения». Невероятно точное и невероятно жуткое название. Для увеселения! А ведь речь-то идёт о жуткой смерти от холода и голода посреди Студёного моря. Так почему бы не увеселиться? Не мы первые, не мы последние. Взяли рыбаки, да превратили напоследок обеденный стол в надгробие, украсив едовую доску замысловатой резьбой:

«Корабельные плотники Иван с Ондреяном
Здесь скончали земные труды,
И на долгий отдых повалились,
И ждут архангеловой трубы.

Осенью 1857-го года
Окинула море грозна непогода.
Божьим судом или своею оплошкой
Карбас утерялся со снастьми и припасом,
И нам, братьям, досталось на здешней корге
Ждать смертного часу.

Чтобы ум отманить от безвременной скуки,
К сей доске приложили мы старательные руки...
Ондреян ухитрил раму резьбой для увеселенья;
Иван летопись писал для уведомленья,
Что родом мы Личутины, Григорьевы дети,
Мезенски мещана.
И помяните нас, все плывущие
В сих концах моря-океана».

«Для увеселенья» – вот загадка русской смерти.

И это не поза. Шергин никогда никому не жаловался, а жил радостью, искал радость, пел радость. А жаловаться Борис Викторович имел полное право. Ведь сказителю выпало жить в очень неспокойное время. За углом писателя уже поджидал злокозненный модерн. В 1919 году он переехал Шергина трамваем, оттяпав тому правую ногу и пальцы на левой ступне. Шергину было всего 26 лет. Несчастный случай произошёл, когда американцы, оккупировавшие вместе с французами русский Север, мобилизовали Шергина на трудовые работы. Шергин никогда подробно не говорил о самой трагедии, поэтому в истории фигурирует то вагонетка, то трамвай. Но случай действительно был.

Сразу вспоминается английский поэт Уильям Хенли. Хирург отнял ему ногу, что подвигло Хенли на написание стихотворения «Непокорённый». Его часто цитируют, как пример несгибаемости, воли и решимости. «Непокорённый» цитировали Черчилль и Тимоти Маквей. Само по себе стихотворение очень слабое, почти примитивное, но его как раз любят за отрезанную ногу. Ценность «Непокорённому» придаёт контекст, когда читатель оценивает не силу таланта, а силу воли Хенли. Здесь и можно прочувствовать колоссальнейшую разницу. Разницу между обыкновенным человеком и гением. Хенли вполне понятно пишет про то, как он не сдался, прошёл все испытания и стал капитаном своей души. Этакая духовная джеколондовщина.

А что делает Борис Шергин? На какие мысли его сподвигло такое же испытание? Как он переживал смерть своей ноги?

Да никак. Шергин вообще об этом не пишет! За десятилетия дневников по теме пару мыслей можно найти, да и всё. Действительно, отрезало ногу в 26 лет, чего об этом говорить-то? Ну, отрезало. Бывает. Не голову же! Да и душу на рельсы не положишь – пусть сколько хочет трамвай катается. Скучно про это говорить. Давайте лучше про иней на окошке побеседуем – вон, радость какая! Или погорюем над тем, что липы облетели. А нога? Да кого такая мелочь волновать может!? Не зря же говорят: «В ногах правды нет».

Вот это и есть Дух. Это и есть сила. Кто-то пафосно рассказывает про «властелина своей души», а кто-то одноного, как русский воробей, прыгает по миру и радуется барбарискам.

Шергин переезжает в Москву, где и проведёт, то в известности, то в бедности и забвении, всю оставшуюся жизнь. Работал он кустарём, жил сказителем. Поначалу выпускает книги, потом – нет. Сыграла свою роль культурная чистка конца сороковых, из-за чего книгу Шергина «Поморщина-корабельщина» официоз снабдил следующим отзывом: «Книга Шергина псевдонародна. С каждой страницы её пахнет церковным ладаном и елеем, веет какой-то старообрядческой и сектантской философией». Сектантом или старообрядцем Шергин, конечно, не был – хотя происходил из семьи, имеющей давние старообрядческие корни. В детстве любил древлее благочестие за его эстетику – тёмный знаменный распев, строгость икон и ягоду морошку. Это не фигура речи: до самой смерти писатель хранил реликвию – материнский туесок для морошки.

Вот как описывает стареющего в одиночестве Шергина один из посетителей:

«Комната – подвал. К вечеру было дело, темновато. Но – свет. Свет от старичка на кроватке. Как свеча, как светильник. В памяти вставал почему-то Зосима Достоевского, в последний раз наставляющий Карамазовых, деревенские старики, которые уже «сожгли» всю свою плоть. Бесплотные, бестелесные... Впечатление — благость, святость, неземная чистота, которая есть в картинах Вермеера Делфтского. Слепой старик. А весь светился».

Прибавила хлопот и история с диссертацией известного полярника Константина Сергеевича Бадигина. Шергин, как фольклорист и житель морского края, передал полярнику часть своего архива, в т.ч. «Морской уставец Иоанна Новгородского», переписанный им в 1910 году от руки с источника в Соловецком монастыре. Источник, конечно, не верифицируемый, но его в своей работе безапелляционно использовал Бадигин, удлинив историю русского мореходства до XII века. Возник серьёзный спор на уровне историков первой величины, в ходе которого Шергина обвинили в сознательном подлоге, пьянстве и финансовых махинациях. Стоит ли говорить, что Шергин не пил? Лишь когда под старость лет писатель ослеп, он начал курить папиросы «Север». Шергину стоило немалых сил доказать, что он не имел ввиду ничего плохого или подложного.

За жизнь Шергин написал много произведений: и о похождении Шиша Московского, и о разбойниках, и о святых, и сказки древние вспомнил, и сказки новые придумал. А каким языком владел Шергин! Кто хочет обогатить свой словарный запас, тому просто необходимо читать потаённые северные рассказы. Увы, сегодня всё чаще говорят «хантер», когда Шергин пишет «зверобой». На днях на каком-то «ещё одном» ресурсе всерьёз рассказывали, что в России существует такое популярное явление, как бёрдинг или бёрдвотчинг, то есть свободное наблюдение за птицами. Так и представляется встреча двух любителей русской природы:

– Ты сегодня уже занимался бёрдингом?
– Правильнее говорить бёрдвотчингом.

…

……

Как тут не расплакаться? Как не запричитать? И – как не озлобиться? Ну, зачем этим людям Шергин, зачем им вообще литература? Они ведь имеют активную жизненную позицию! Закончили университеты! Владеют языками! Защищают природу! Но какая разница, сможет ли современник благодаря бёрдингу отличить пение соловья от малиновки? Что это ему даст? Для чего он вообще занимается бёрдингом? Ах, как найти сегодня упокоение!? Как не ненавидеть их всех, а просто любить своё? Здесь поможет самое главное произведение Шергина – его «Дневники». Они были опубликованы относительно недавно, но это воистину удивительное чтение. Вот лишь несколько цитат:

«Что мне в том, что пересчитала, перебрала ты, «наука», все мои жилы?! Для жизни мне нужна радость. Без нее не перенести мне неизбежных скорбей, бед, болезней. А радость эту ты, «наука», выдергиваешь из-под моих ног, что мост ломаешь через яму. Без радости человеку незачем таскать своё тело. Что мне в теле моем, болеющем, имеющим разложиться? Мне важен дух, поддерживающий, окрыляющий тяжесть тела. Чувства мои должны питаться только радостью».

Напомним, что Шергин был одноног, а потом и ослеп:

«Для творческой натуры не беда, если, скажем неладно со зрением или там ноги худо передвигаются. Горе, когда человека перестала охватывать состояние радости. Когда осеняет тебя радость, хватаешь любой огрызок карандаша, лист обёрточной бумаги, спешишь, не сронить бы её. Я как-то пошёл поглядеть, не отвязалась ли лошадь. Напахнула эта радость. Я карандашиком на стволе белой берёзы давай записывать эту памятку. Душа наша навыкла сидеть в груди и у нас, как птица в неволе, в клетке, сложив крылья. Постепенно душа и разучится летать. Но как радостно ей расправить крылья и полетать на воле, где ей любо летать-то».

«Вчера в ночи вылез я на улицу. Оконные бельма везде погасли, только небо глядит таинственно и светло. И стала убогая душа похвалять Сына Божия… В большом-то городе, в Вавилоне асфальтовом, где люди многоэтажно кишат в непробудной суете, как трудно и на малую минуту «упраздниться» и почувствовать, что “есть Бог”…»

А вот про Гете и Платона:

«Гете, капризничая, как дитя, не хотел видеть, что младенчествовать, веселяся над игрушечным «роем богов родимых», нельзя было без конца роду человеческому. Я говорю об эллинах, об их «рое богов». Но и у нас, русских, как и у народов романских, германских, был свой «рой богов родимых»: русалки-наяды, лешие-сатиры и тому подобное. Но примитивна была наша мифология. Не долетала до заоблачных высот Платонова мировоззрения. Но платонизм был вершиною, с которой видна была лазурь христианского неба. Но и высокая философия (языческая), как и языческая народная религия, не могли бы уже бороться с тем роковым и неизбежным положением, что «мир во зле лежит»… «Если бы не пришел Христос, никакой свет давно уже не светил бы, давно уже все было бы объято тьмою “мира сего”»

«Ежели у человека не хватает ума, он спрашивается у разума. Разум и вывел меня на Русь. Русь не в брёвнах, а в рёбрах. Русь не стены и кровля, а жизнь в искусстве. Уплыли мои годы, как вешние воды. Не возвратится вода, яже уплынула, ни жизнь наша, яже преминула. Сказано, - хвали лето осенью, а жизнь под старость. Сейчас веку мне, - семнадцать лет (до ста не хватает). Ноги не ходят, глаза недовидят. Но, внутренним зрением, сердечными очами прозрачно вижу невечерние, немерцающие зори русской красоты».

Судя по всему, «Дневники» – одно из самых удивительных и забытых русских произведений ХХ века. Одноногий затворник, понемногу слепнущий и понемногу истончающийся, вёл свои записи десятки лет – но не о войне Шергин писал, не о репрессиях или политике. Как раз в «Дневниках» этого почти нет. Как будто и в истории не было. Зато Шергин размышляет о Боге, но старается как можно реже упоминать это слово. Ведь Шергин из серии подлинных русских мистиков. Это особенные люди, которые, достигнув духовного озарения, перестают умствовать и мыслить сложно, а улыбаются и лепечут по-воробьиному: «Солнышко взошло. Слава тебе Господи! А вот и дождик пошёл. Ой, как хорошо, Господи! Зимушка холодная навалилась – премного благодарны, Отче!». Но чтобы дойти до такого уровня нужно поначалу очень сильно думать и от многого отказаться. Но и это не предел. Можно пойти дальше и вообще не упоминать Бога, либо делать это крайне редко. Тогда это слово должно выражать само действие, жест, характер мышления. Или глаза, даже если они затянуты бельмами. Человек светиться Богом должен. Молчать Богом должен. Слушать Богом должен. Попробуйте-ка о Боге говорить, но чтобы без его упоминания? Попробуйте описать вздох дворового пса, чтобы у него из пасти не пар выходил, а Святой Дух. Вот такого уровня достиг Шергин в «Дневниках»:

«Разве иночеству нужен непременно окружённый стенами монастырь? Нет, внутри себя можно построить монастырь и в нем жить. Это вернее».

Писатель доживал свой срок в тёмной квартирке-подвале, спал на солдатской кровати, вёл аскетическую жизнь монаха в самом центре Москвы. Ослепший одноногий старик никогда не жаловался на свою жизнь. В своих дневниках он лишь каялся и просил прощения за свою гордыню. Это настоящий покаянный канон. Как жаль, что по этому произведению ещё не снят потаённый фильм-погружение. Получилось бы наше «подполье» против их «андеграунда». Даже жаль, что сняли по Шергину в основном не его поморские были и плачи, а приключения шепутных мазуриков. Увы, время такое было в восьмидесятых – экономика, кооперация, любовь с Америкой, вот и экранизировали mr. Проньку. Кстати, мало кто вообще понял, почему Пронька во время коммерции зарос и стал похож на чудище – деньги ведь так на человека влияют. Не волк злобный, а капитал оборотный человека оборотнем делает. Он для дураков даже и зовётся открыто – «оборотный».

А пока что читайте Бориса Шергина. Плачьте. Напевайте своим детям жуткие и весёлые сказки Шергина, но лучше добывайте изданные недавно дневники писателя. Вот где кладезь потаённости и мудрости. А если не можете, если лень, то хотя бы посмотрите великолепный мультфильм «Поморская быль».

Быть может, когда-нибудь пригодится.

#ПК_статья #ПК_публицистика #ПК_этнография #ПК_библиотека