В 1954-м году в издательство «Советский писатель» пришёл оборванный старик. В руке у него была авоська, откуда торчала разлохмаченная рукопись. Старик скромно присел в уголке, пока на него не обратили внимание. Тут-то потрёпанный посетитель и обмолвился, что о нём когда-то писали Александр Блок и Лев Толстой. Редактор, просматривающий непонятную рукопись, удивился и снова посмотрел на болящего старичка. Им оказался Пимен Иванович Карпов.

Карпов писатель уж точно не забытый – беспамятность всегда имеет благородный флёр, которым окутан немногочисленный кружок посвященных. Они мечтают вернуть своему кумиру былое имя, но на самом деле упиваются причастностью к тайне, которая никому неизвестна. Для них нет ничего хуже, когда «тайна» вдруг переиздаётся в серии «ЖЗЛ». Карпов же писатель полузабытый, который есть в энциклопедиях, но есть не сам по себе, а как дополнение к Клюеву. Увы, когда говорят о Карпове, то неминуемо говорят через «земляк», современник «Есенина и Блока», как будто Пимен – это прилагательное, то, что имеет смысл, если его к чему-то приладить. Когда смотришь на памятные мероприятия в села Турка, то из писателя там пытаются сделать соземельника, вокруг которого собираются не только ценители его творчества, но, прежде всего, ценители его курянского происхождения. Похожая судьба постигла и другого талантливого писателя – Анатолия Мариенгофа, которого чаще всего вспоминают, как предлог к Есенину. Если Сергей Александрович заслужено возвышается над «новокрестьянскими» поэтами, то Клюев в этой группе смотрится неуместно, как будто к пальто третий рукав пришили. Карпова всеми силами пытаются затащить в компанию Орешина и Клычкова, Ганина и Ширяевца, но, обоснованно или нет, Пимен высечен из другой литературной плоти. В новокрестьянских начинаниях он почти не принимал участия – по-настоящему дружил только с Клычковым, да и всегда стоял особняком – подкачал замкнутый характер. При всём уважении к поэтам вроде Спиридона Дрожжина, пишущего про «Первую борозду», Карпов немного о другом. Какая-то неизъяснимая сила не позволяет назвать Карпова новокрестьянским писателем, вытаскивая его из почётных мартирологов к.ф.н.

Так кто же такой Пимен Карпов?

Про неясную биографию обычно говорят, что она туманна. Но биография Карпова отнюдь не туманна – она мифологизирована вполне в духе Серебряного века. Как Никола Клюев рассказывал о скопческом сидении в яме, так и Пимен пытался впечатлить «ненавидимый» им город киселем из сектантского прошлого. Человек из хлыстов одна из самых популярных ролевых моделей начала ХХ века. Намекнёшь, что ты ворковал с серыми голубями, как вся интеллигенция сбегается слушать сокрытую русскую правду. А как проверить? Дух живёт где хочет. Тем более, что Карпов действительно вынес всё на себе – путь в литературу у него был тяжёлым, жизнь бедной (от подаяния к подаянию), так что можно понять его хлыстовскую мистификацию.

Ничего неясно и с датой рождения писателя: то 1884-й, то 1887-й, то 6-е августа 1886 года. Но даты важны для учебников по литературе, которые Пимен обошёл стороной. Есть в биографии писателя и эсеровское прошлое – баламутство в Рыльском уезде Курской губернии, которое привело его в тюрьму и даже попытка выборов в Учредительное собрание. Читать Карпов выучился самостоятельно, «по вывескам», хотя это несколько противоречит тому, что Пимен родился в семье, имеющей старообрядческие корни. Всё-таки они почти поголовно были грамотными. К какому именно согласию принадлежали предки Карпова неизвестно. Как неизвестно и о каком-либо его реальном опыте общения с русскими мистическими сектами. Ведь новокрестьянские поэты – это уже не народные писатели, а модернистские. Народный автор изустен, ходит босым от деревни к деревне, а промеж них валяется в овраге, и уж точно не печатает своего имени в «Новой земле». Автор ХХ века обращается к архаике отнюдь не из глубины почвы, а стоя на тротуаре под газовым фонарём.

Но как писатель Пимен Карпов откровенно плох. Да и поэт он средненький. Если бы не «Пламень», то и говорить бы о Карпове не стоило – в Серебряном веке было множество литераторов подобного уровня. А непревзойдённый «Пламень» поэт написал всего в двадцать шесть лет. Вот тут-то всё и началось. О «Пламени» нужно сказать отдельно. Хотя, что о нём говорить? Требуется задать иной вопрос. Какой самый страшный призыв на земле? Режь, убивай? Сжигайте книги? Грабь награбленное? Пожалуй, всё это слишком исторично и даже мелочно. Самый страшный, пробирающий до мозга костей призыв, звучит неожиданно и пугающе просто:

– Верьте всему и всем!

Верьте матереубийцам, верьте святым, людоедам, пророкам, безумцам, верьте социализму, но верьте и дворянам, а также топору, земле, крови… Верьте в святость и грех, инцест и любовь. Верьте во всё! Верьте всему и каждому, и пусть никто не уйдёт не выслушанным.

Так написал Пимен Карпов в романе «Пламени».

И это при том, что сам «Пламень», романом, в общем-то, не является. Это и не повесть, и не эссе. Это даже не литература. И хотя Блок сказал, что текст Карпова написан типографскими чернилами, кажется, что он написан землёй. Чего только стоит непонятная, странная, необычная фраза:

– Сокатал дух.

И сразу за ней ползёт столь много гадости, черно-хлебной злыдоты, крестьянских словечек, кишок, оргий, насилия, убийств, порнографии, радений, что вся структура текста отходит на второй план. Читателя кружит злой вихрь, переворачивающий страницы и носящий взгляд от массовой оргии к детоубийству. Из книги сочится концентрированный сектантский яд, изображённый просто и бесхитростно, отчего хочется самому выть, расцарапать себе грудь и зарубить кого-нибудь топором. И вдруг, сквозь сцены ада, проглядывает сверкающий солнечный хоровод, шумят красоты родной Руси, и в светлых песнях люди взыскуют счастливого Града.

Вслед за Александром Дугиным его эпигоны объявляют Карпова чуть ли не гностическим писателем. Это утверждение обычно выводится из дореволюционной религиоведческой литературы, где корни русских сект продлевают в гностическое манихейство. Безусловно, мистические русские секты имеют сходство с гностицизмом, но это говорит не об их кровном родстве, а о неких общих формах религиозного опыта, характерного для всего человечества. Как пример – огонь это ведь не только «языческий» элемент, а стихия, как таковая присущая религии вообще, поэтому то, что огонь используется в христианстве, не делает его языческим. Ситуацию с гностицизмом, Карповым и русскими сектами доходчиво разъясняет авторитетнейший Александр Панченко-младший: «Дело в том, что историко-культурное значение богомильства и, в частности, его влияние на русскую религиозную культуру очень часто преувеличивались отечественной наукой второй половины XIX и начала XX в. В действительности мы не располагаем никакими данными о сколько-нибудь существенном развитии этого религиозного движения в Древней Руси и уж тем более о сохранении гипотетического «богомильского учения» вплоть до XVII в. <…> Все эти малоправдоподобные и бездоказательные рассуждения связаны с одной и той же проблемой: их авторы никак не могли представить себе, что христовщина зародилась на русской почве и исходит из традиционных религиозных практик русских крестьян и горожан XVII в».

Без труда можно проследить, откуда Карпов набрал углей для «Пламени». Это «Пётр и Алексей» Дмитрия Мережковского, популярный тогда Мельников-Печерский, конечно же, «Серебряный голубь» Андрея Белого, возможно – «научные» (правильнее – миссионерские) работы Добротворского, Реутского и Кутепова конца XIX века. Карпов даже спорит с «Серебряным голубем» – он не просто убивает «Дарьяльского», а раздирает место, откуда тот пришёл – ненавистный город. До страшной огненной революции оставалось всего несколько лет, и заслуга Карпова вовсе не в его писательском таланте, который весьма условен, а в том, что он смог уловить и выразить это тягучее, народное, по-настоящему апокалиптическое настроение. Революция – это не просто борьба сословий и классов, а внутренний огонь земли, который попытался сжечь барское небо. Вот как в рассказе «Бесёнок»: «Поняли мужики только одно и крепко затаили в сердце: революция — это радость, земля и воля, Варвара великомученица, святая. А контрыволюция — тьма, удушье, колдунья с недобрыми глазами. Ну и, радуясь, хмурились».

В пламени Революции рождается взыскуемый святыми и грешниками Светлый Град, новое справедливое царство, которое откроется перед избранными в самом Конце. Что нужно, чтобы быть достойным Града?

Верить всему и всем.

И русские поверили. Поверили в революцию. В кровь. В порох и виселицу. Поверили и получили их сполна. Уже летом 1922 года Карпов записал:

«Русскую революцию погубило германофильство ее вождей, особенно большевиков. Удивительно – ведь и старый мир погубило германофильство. Не отсюда ли это родство душ в дальнейшем: смертная казнь, охранка, крепостничество, ненависть к мужикам, барство, кастовая отчужденность от широких масс, ложь, достигшая геркулесовых столбов, и кровь, кровь без конца, беи края. Николай Кровавый — мальчишка и щенок перед Владимиром Кровавым. Чуть кто заикнется о гнете — "бандит", и к ногтю.

А все-таки дело большевиков — в идее — христианское дело. Но проводит это дело в жизнь — Сатана, Но ведь в том-то и ужас, что иначе, как сатанинской тактикой, ничего нельзя пронести в жизнь — даже Божье дело. То есть сразу, сейчас. А ждать столетиями — кому охота? А впрочем, может в том и состоит каверза Сатаны, чтобы все сразу, сейчас».

Какие неожиданные мысли для тех, кто цитирует у Карпова стихотворение «История дурака»! У современника в таком направлении думка вообще не пойдёт. Если немцы – то деньги и запломбированный вагон, если христианство – то поп толоконный лоб, если большевики – террор и казарма. С-ку-ко-та. И ложь. Особость Карпова в том, что он по крови не принадлежит к потаённому делу, но отчего-то сумел придумать чудовищный мир села Знаменского, который превосходит миры Лотреамона или Альфреда Кубина. Не в художественном отношении – здесь Карпов слабак – а вот в нутряной тяге к раю, к преображению, к надежде на изменение. Страшно не тогда, когда чудище шестиглазое из бездны выползает, а когда праведнику снится, что больше некуда идти. Карпов вообразил то, что не идёт на язык, вообще не мыслиться, причём замкнул это в круг, повторил, сделал уроборосом. Все тексты Карпова похожи на один большой хоровод-радение, где А) перетекает в Б). Один раз зашёл, окунулся и до конца жизни дышишь не воздухом – омутом. Или другая реакция – не проняло. Вообще. Пимен Карпов – это как река Смородина, как водороздел на «нас» и «их». Повторяющийся, однообразный, тягостный водорез. Представьте, что вы попали в лесной зикр и вас годами носит от берёзки к берёзке. Вот примерно такое ощущение от чтения карповской прозы и стихов. Будто жилы тебе под Луной тянут. И водят по ним тупым смычком, и обезображенный сверчок ноет в сухой, ломкой траве. И ещё много невидали, которая живёт у нас под сердцем.

Отсель, братцы и сестрички, мы представляем вам медиативное музыкальное размышление на стихи и прозу Пимена Карпова. Предисловие и эпилог из «Пламени» обрамляют несколько бродяжных стихотворений самого Карпова. Запись обеспечили наши товарищи – группа [club103698615|Святая Пустота]. Читал и радел – [id17001324|Андрей Скрипачъ]. Художник – [id151749305|Виктория Румпельштильцхен-Маковская]. Всё вместе – безличная русская грибница, которая прорастает всюду. А вдобавок – нет, не богоданный «Пламень», а малоизвестная, почти никем не читаемая повесть «Кожаное небо». Открывайте. Слушайте. Думайте. Прорастайте вместе с нами. Прорастайте глубже нас.

#ПК_статья #ПК_творчество #ПК_библиотека #ПК_музыка