Войны памяти начинаются, когда наконец-то замолкают пушки. Первыми ходит тот, кто в реальной битве проиграл, отчего вынужден хотя бы символически вернуть утраченные позиции. Вот уже семьдесят лет самые ожесточённые споры ведутся вокруг Второй Мировой. Как-никак тогда решалось, кто будет доминировать в ХХ веке: окрепшая периферия пыталась тягаться с расширяющейся метрополией.

В итоге из соревнования выбыли Германия и Япония, а наследство Великобритании и, в меньшей степени, колониальной Франции на полвека поделили США и СССР. Страна Советов проиграла позднее, тем самым присоединившись к Германии и Японии, отчего России до сих пор приходится доказывать, что мы – не они, а коммунизм не равен фашизму. В определённом смысле российская пропаганда, касающаяся ВОВ, является реваншистской, т.е. пытающейся пересмотреть сложившийся status quo, потому что в мире победившей метрополии укоренился совсем иной взгляд на ВМВ. Дело в том, что немецкие военачальники по понятным причинам предпочитали сдаваться западным союзникам. Американцы не могли не использовать их богатый опыт против РККА – нового вероятного противника. Впоследствии этот немецкий «опыт» был оформлен на бумаге, широко разошёлся средь читательской аудитории, что, если учесть ангажированность и закрытость советских источников, и сформировало весьма специфический взгляд на Войну. А после того, как «американо-немецкому» взгляду на Войну перестала мешать оппозиция в виде СССР, то и мнение, что «мы не только лишь бросались на пулемёты с одной винтовкой на троих» окончательно оказалось в стане реваншистов, где на разных позициях обретается Китай, проигравшие страны, националисты всех мастей и прочие, прочие, прочие.

Впрочем – и оно, это «мнение», не однородно. У одних пересмотренцев комплекс жертвы, когда пытаются доказать, что и евреев никто убивал, и сами немцы пострадали не меньше. Вот как в сериале «Наши матери, наши отцы», где прослеживается главная мысль: немцы – это тоже жертвы, такие же жертвы, как и евреи, отчего к ним не может быть никаких вопросов. У русских наличествует другой комплекс. Комплекс победителей. Нам кажется, что нашу победу западные союзники не заметили и не оценили, что мы все умерли, всех убили и от смерти освободили, но никто этого не оценил. Вот и приходится доказывать. Через стёртые пальцы, через пригоревшие пельмени на кухне – доказывать всегда и везде. В некоторой степени это верно – немцы тоже страдали, как и западные историки чаще всего пишут не про Яссо-Кишинёвские Канны, где немцы были разгромлены РККА в соотношении 10 к 1, а про Киевский котёл. Но это всё равно реваншизм. Реваншизм победителей и проигравших. Поэтому гомосексуальная наклейка «Можем повторить!», налепленная на заднем стекле пацанских «Жигулей», аналогична ультраправым манифестациям в Дрездене.

Кстати, в чём суть ежегодной шумихи вокруг Дрездена? В том, чтобы он поскорее стал Холокостом. Чтобы Дрезден поскорее заимел тот же символический капитал, что и массовые убийства евреев. Но этого никогда не произойдёт по двум причинам: а) потому что проиграли; б) на Холокост, давно ставший вещью в себе, работает слишком много учёных, государств, культур, СМИ и реальной нацистской фактуры. Его ничем не затмить. Не придумать ничего страшнее. Даже «главный» фильм о Холокосте, французский «Шоа», длится не сколько-нибудь, а 563 минуты, то есть больше девяти часов. «Шоа» просто размазывает зрителя своей протяженностью, не оставляя памяти ни на что другое. Более того, Холокост нужен ещё и потому, что он, как принудительная прививка, не позволяет собачиться между собой: голландцам адресовать немцам вопрос об устрашающей бомбардировке Роттердама, а немцы не могут спросить чехов за послевоенные убийства своих мирных жителей. Ревизионизм недовольных переадресовывается наднациональной жертве евреев, которых обличают и развенчивают, боготворят и ненавидят, тогда как тема того, сколько соотечественников (100 тысяч или больше?) вырезало французское Сопротивление, когда немцы ушли из Франции – остаётся на втором плане.

Но вопрос в другом. А почему именно Дрезден выбран символом преступления союзников? Почему он отложился в культуре памяти? Почему, скажем, не Гамбург? Ведь в Гамбурге от ковровых бомбардировок союзников погибло в полтора раза больше людей, чем в Дрездене (около 40-45 тысяч против 25-30 тысяч). Тому можно найти много причин. Экономических или случайных. Но можно копнуть глубже: а какой город сильнее всех пострадал от неядерных бомбардировок в ходе ВМВ? Какой военный акт одномоментно убил больше всего гражданских? Большинство ответов будет как раз о Дрездене, хотя печальное лидерство за Токио. 10 марта 1945 года США с помощью «зажигалок» и напалма фактически выжгли половину столицы Японии. Погибло около ста тысяч человек. Юный Юкио Мисима так описал пострадавших от налёта:

«И тут перед нашими взорами предстали последствия вчерашней бомбежки. Пешеходный мостик над железнодорожными путями был весь заставлен носилками с ранеными. Они лежали, закутанные в одеяла, и пустым, ничего не выражающим взглядом смотрели куда-то в пространство. Я видел женщину, с мерностью маятника качавшую на руках тельце ребенка. Еще помню девушку, которая спала, положив голову на плетеный короб; в волосах у нее были обгоревшие искусственные цветы. Мы шли по мостику целые и здоровые, но никто не бросал на нас обвиняющих взглядов. На нас вообще не смотрели. Тут никто ни с кем не разговаривал. Мы не существовали для этих людей, были для них какими-то бесплотными тенями, ибо беда обошла нас стороной».

В Токийской гекатомбе одномоментно погибло примерно столько же людей, что и в ядерном пожаре Хиросимы или Нагасаки. Но они «лидируют» из-за последующей лучевой болезни. И миру, опять же, известны, не из-за количества жертв, а из-за характера их смерти. Так почему же Дрезден, а не Гамбург? Ведь и по срокам, и по месту, и по мотивации бомбардировок, и по количеству жертв ситуации схожи. Потому что народная память может быть весьма избирательна. То есть, что Гамбург, что Токио, не вписавшиеся в символическую политику, хуже известны не потому, что это менее значимые трагедии, а потому что они хуже разрекламированы. Как и самая страшная неядерная бомбардировка в истории человечества – токийская – не педалируется вне пределов Японии, отчего её и трудно припомнить.

Поэтому справедливо было бы вспомнить об анимации «Могила светлячков». Автобиографический роман Акиюки Носаки, классика японской литературы, до сих пор не переведён на русский язык. У Акиюки в ВМВ погибли две сестры и отчим, поэтому он написал роман, посвящённый детям, выживающим в разрушенной Японии. В том числе он показывает бомбардировку японского порта Кобе, когда американцы выжгли пятую часть города. Пронзительная, очень грустная анимация. Чем можно измерить страдания ребёнка на войне? Жестянкой из-под фруктовых леденцов. Более известный пример – работа Хаяо Миадзаки «Ветер крепчает», рассказывающая про непростую жизнь конструктора тех самых «Зеро» Дзиро Хорикоси. Миадзаки тут же обвинили в оправдании фашизма и японской военщины, хотя фильм об обратном – о том, как Система мешает людям осуществить свою мечту. Но, что «Могила светлячков», что «Ветер крепчает», анимации, разумеется, не националистические, говорят о том же самом, что и германский сериал «Наши матери, наши отцы» – мы, японцы и немцы, такие же жертвы, как и вы. А раз все жертвы, то и виновных нет.

Ведь то, что первыми выжигать гражданских начали немцы – уничтожив польский Фрамполь, а в мае 1940 года разбомбив центр Роттердама, как-то не очень оправдывает аналогичные действия союзников. Как и то, что японцы в своей жестокости превзошли вообще всех, кто участвовал в этой войне (вспомним хотя бы «Отряд 731»), не оправдывает уничтожения гражданских в Токио, Хиросиме и Нагасаки.

Нужно понимать, что культура памяти – это не факт, а стереотип. Это определённая структура потребления исторического знания, выраженная не в беспристрастных источниках, а в их политической или художественной интерпретации. И это фронт, где Вторая Мировая до сих пор не окончена. Как пример – это традиция «Time of remembrance and reconciliation», которая полагает 8-го и 9-го мая отмечать не победу, а всеобщий день скорби по всем погибшим в ходе Второй Мировой. В противовес «Дню Примирения» существует «День Победы», который, прежде всего, подтверждает некие политические и исторические завоевания, случившиеся в прошлом. Условно говоря – «День Примирения» отмечают на Западе, а «День Победы» на таком же условном Востоке. И между ними существует весьма подвижная граница.

В 2015 году от практики «Дня Победы» отказалась Украина, начав воспроизводить западную модель культуры памяти: красные маки, «никогда снова» и общая скорбь по проигравшей Европе. Но в тоже время в 2015 году «День Победы» с масштабным парадом начал отмечать не кто-нибудь, а страна №2 в современном мире – Китай. Сильная традиция «Дня Победы» существует и внутри «западного» альянса – это, конечно же, Турция, которая каждый год 30 августа с размахом отмечает победу над Грецией в войне 1919-1922 годов. Если вообще посмотреть список стран, отмечающих «День Победы», то практически все они – мировая периферия, которая тем самым пытается, либо отстоять свою самость, либо, как в случае более сильных держав, означает ту или иную степень несогласия с принципами «глобализма». Ведь и Россия, и Турция, и Китай участвуют в необъявленных боевых действиях в соседних государствах – Украине, Сирии, Мьянме. То есть, если говорить совсем просто, культ «Дня Победы» – это неприятие сложившегося мироустройства, а культ «Дня Примирения» – это включение в него на правах покорившегося объекта. В первом случае страна пытается что-то пересмотреть или хотя бы не упустить имеющееся, а во втором государство согласно со сложившимся фактом вещей и пытается занять в нём какое-то место.

В ХХI веке мы увидим, как изменится культура памяти, касающаяся Второй Мировой. Она до сих пор чрезвычайно важна, раз даже Китай в 2015 году актуализировал победу над «японским милитаризмом», как инструмент будущего пересмотра сил в юго-восточной Азии. Застопорится ли победное шествие западного «Дня Примирения»? Что будет с периферийной традицией «Дня Победы»? Поможет ли охрана мифа о Холокосте дальнейшей интеграции ЕС, который, на минуточку, начался с символического примирения немцев и французов в 1949 году в Страсбурге? Удивительно ведь – конфликт «варваров»-германцев и романизированного «французского» юга, который длился почти две тысячи лет и насчитывал две мировые войны, сегодня закончился и совершенно неактуален. И вдвойне интересно, какие художественные образы, фильмы и стереотипы будут формировать новую культуру памяти?

Ответ на это даст завтрашний день и будущие годы. А пока можно посмотреть замечательнейшие анимации «Могила светлячков» и «Ветер крепчает». Или перебить их монументальным «Шоа». Как говорится: Вторая Мировая не закончена, пока о ней не снят последний фильм.

#ПК_статья #ПК_фильм