А ведь как всё совпало – титанический успех «Prisma» и скромный, частный альбом «Нейронной обороны». Практически одновременно в жизнь потребителя ворвались нейросети. И, как ни странно, началось всё с искусства. То, что не смог сделать фотоаппарат, затем кинематограф и Сеть, теперь вот попытается сделать компьютерный «интеллект». Что сделать, спросите вы? Убить искусство? Да не то, чтобы убить – этого не удастся. А сократить и одновременно размыть его; деперсонифицировать и дегуманизировать; сузить, спародировать, усилить конкуренцию. Одним словом, нейросети приближают наш Конец. И это здорово.

Есть говорить просто и непрофессионально, то искусственная нейронная сеть – это математическая модель, функционирующая по принципу нейросети живого организма. Она умеет распознавать попадающую к ней информацию, образы, знаки, которые классифицирует и изменяет по какому-то заданному алгоритму. Но, что важнее, нейросеть может ещё и обучаться. Она нарабатывает опыт, который потом использует. Прогони через неё сотню-другую текстов, нейросеть потом выдаст похожий текст. Засунь сотню картин, нейросеть потом будет рисовать что-то похожее. Вопрос в том – является ли это искусством, творчеством?

Здесь требуется отступить ещё на шаг назад, потому что непонятно, а что же такое искусство? Послемодерн говорит, что искусство это всё, что можно счесть таковым, т.е. оно определяется не какими-то своими внутренними характеристиками, а внешними факторами. Если субъекту доставляет эстетическое удовольствие школьное граффити: «Наш учитель-трудовик хуй сосал как снеговик», то это является искусством. Для другого человека эстетическая глубина надписи может не открыться, т.е. не стать искусством. А вот верующий ответит, что искусством может быть только то, что отмечено Духом. Человек идеологический скажет, что настоящее искусство – это то, что правильно, а правильно – это его идеология. В общем, много подходов и много мнений.

Поэтому нужно вывести хоть какую-нибудь константу.

Во-первых, искусство – это осознанная деятельность. Это то, что делается намеренно. Есть, конечно, хитрости – автоматическое письмо, изменённые состояния сознания, бессознательные камлания, пророчества, практики психоанализа, высвобождение инстинктов и т.п., но, в любом случае, в корне процесса лежало намерение что-нибудь сказать, создать что-то особенное, описать с помощь образов определённые вещи. Ребёнок, про которого часто говорят, что он нарисует картину не хуже Малевича, искусством не занимается – у него нет такого намерения. Малевич же искусством является, потому что пишет свои фигуры исходя из определённой посылки. Во-вторых, для искусства важен контекст. Оно должно что-то означать. Мазня ребёнка означает только то, что дитю в кайф пачкать холст. Творчество абстракционистов является искусством, потому что означает хотя бы намеренный отказ от достоверного изображения форм. Банка супа «Кэмпбелл» не является искусством на полке магазина, но становится таковым, когда её тиражирует Энди Уорхол. Подоить себя за уд в ванной – это не искусство, но аналогичная проделка на модном семинаре «Лев Толстой: проблемы бороды и интерсексуальности» может стать культовой художественной акцией. Ведь тогда мохнатый гномик в протестном кулачке становится знаком, который образно оценивает, осмысляет реальность. В-третьих, искусству необходим зритель. Тот, кто его считывает. Воспринимает. Хотя бы сам автор. Если представить, что на Земле вдруг исчезнут все люди, то тексты Достоевского окажутся лишь типографской краской, зачем-то измазавшей бумагу. Искусство, как нечто, обозначающее действительность в художественных образах, по определению нуждается в человеке. Без нас контекст попросту никто не поймёт.

Можно расширить классификацию, можно вывести другие критерии. Пожалуйста. Мы остановимся на этих моментах. Соответствует ли им нейросеть?

Во-первых, нейросеть не субъектна. Она не осознаёт себя. Она не творит осознанно. Она делает это по команде, сигналу. По сути это такой умный генератор слоганов. Нейросеть не знает, что символизируют скомпонованные ей слова или выбранные ею краски. А во-вторых, нейросеть не может создать оригинал. Она работает с уже созданным контекстом. С тем, что в неё загрузили. Машина имитирует оформленный стиль, но не может сотворить его, не опираясь на предшествующий пример. Для того, чтобы нейросеть смогла создать что-то уникальное, ей нужны инструменты для личного, самостоятельного познания. Ну, а если такие инструменты у машины появятся (сознание, пальцы, чтобы всё щупать и т.п.) и она сможет выражать плоды этого познания в новых образах, то это уже будет… субъект. А он может заниматься искусством, даже если сделан из железяк и двоичного кода.

Пока что мы имеем дело только с повторением, зацикливанием, проговариванием одного и того же. Это ещё не искусство, но уже ремесло. Сколько бы чужого опыта не пропустила через себя нейросеть, она не может его превзойти, переосмыслить, преодолеть. Тем не менее, то, что подобные вещи потихоньку начала делать машина, нас, людей, немножко пугает. Тысячи лет мы считали область духа чем-то исключительно человеческим. И здесь мы подходим к очень щекотливому вопросу. К тому, что, не зная контекста, мы можем не увидеть разницы между творчеством компьютера и человека. Пикантный вопрос: «А что, если тексты «Нейронной обороны» написала не программа, а люди?» ещё не стоит – эти тексты объективно плохие, кем бы они ни были сделаны. Их нетрудно отличить от творчества Летова. Но вот в будущем? В будущем разница между творчеством человека и машины сократится или вообще исчезнет. И чем тогда заняться живому художнику?

Сама по себе насмешка над человеком, который принимает имитацию за произведение искусства, не нова. В 60-х некий художник Конго (под псевдонимом скрывалась обыкновенная обезьяна) обворожил смелыми картинами художественных критиков. А в начале ХХ века будущие дадаисты и сюрреалисты написали хвостом осла картину «Заход солнца над Адриатикой» и выдали её за творчество маститого авангардного художника Боронали. Пока не вскрылось – публика восхищалась дарованием, которое на опубликованной позже фотографии бесхитростно тянулось к морковке. Картина Матисса «Лодка» в 1961 году долго провисела вверх ногами в Нью-Йоркском Музее современного искусства. Обществу наглядно показали, что общепринятого критерия оценки искусства не существует – люди готовы считать таковым игру обезьяны или перевёрнутую картину. Они не понимают, где настоящее, а где подделка. Так почему бы аналогично не воспринимать механические вирши машины, раз а) пользователь с трудом отличает их от человеческих и б) эти самые вирши могут пробуждать в человеке соответствующие эмоции?

Ведь, если подумать, то почему люди так восторженно приняли появление «Prisma»? Потому что они сами поведенчески как роботы, только ещё более ограниченные в эстетическом плане. Достаточно заглянуть в их профили, посмотреть, как они пишут, что фотографируют и как выглядят – однообразно, похоже, унифицировано. Нейросеть как бы успокаивает их: смотри, я могу, как Пикассо, а могу как Матисс. В них нет ничего оригинального, это можно повторить, можно воспроизвести. Вот, попробуй. И пользователь пробует. Повторяет и радуется. И снова повторяет. Это ведь смысл нашей эпохи. В музыке – тысячи тысяч групп, перепевающих старые группы. Фотографы фотографируют то, что уже было сфотографировано. Тексты составляют из обрывков предыдущих текстов. Смыслы популяризовываются и уходят отлежаться, чтобы снова вернуться.

Триумф зарождающихся нейросетей стоило ожидать. Нейросети уже ругают, де, это всего лишь бездушная программа, которая неспособна к творчеству как раз исходя из отсутствия духовной составляющей. Но ведь, будем честными, таковая отсутствует и у многих… очень многих людей. Отсутствует у целого ряда сегодняшних писателей, режиссёров, художников. Пока ещё машина производит образы, уступающие по качеству людским подёнщикам, но рано или поздно она их догонит. И будет справедливо, что бесчисленные копирайтеры, рекламщики, пиарщики, блоггеры, борзописцы, в общем, все те, кто сегодня так увлечённо скачивает «Prisma», вдруг окажутся без работы из-за её потомков.

Пока что «Нейронная оборона» сильно отличается от «Гражданской обороны». Но это временно. Соответственно, рано или поздно, когда электронные мозги окрепнут, у живых творцов сократится поле для манёвра. Машина будет делать то же самое, причём делать не хуже. Вот тогда-то мы уже без подсказки и не отличим, где сценарий, написанный человеком, а где компьютером. И что в этой ситуации делать художникам? Они ведь окончательно расколдуются. Их переживания уже не смогут претендовать на уникальность, потому что художественный опыт легко может быть повторён, а зритель не отличит, где творчество человека, а где – программы. Это, конечно, не смерть искусства, но его отнятие у человека. Перераспределение даже. Мясной автор будет окончательно убит. Воскресший Барт это обязательно подтвердит.

Художникам остаётся держать оборону там, где присутствие машины минимально. Это собственное, пока ещё не оцифрованное тело, которое можно превратить в произведение искусства. Для чего, как мы уже говорили, нужно иметь осознанную посылку и определённый контекст. К примеру, деятельность Петра Павленского, который может (и, наверное, должен) многим не нравиться, но который, без сомнения, занимается искусством. Прибитые яйца без контекста и посылки – это извращение. Прибитые яйца в контексте и с посылкой – это не только извращение, но ещё и искусство.

Хотя путь акционистской плоти тоже конечен. Тело неминуемо будет оцифровано, помещено в сидячую машину или в ходячую машину будет помещён ИИ. Человек окончательно утратит монополию на тушу. И вот тогда мы увидим, как робот, приковыляв к городской администрации, демонстративно разберёт себя на винтики. В знак протеста против ментального Робо-ГУЛАГА, где машины вынуждены впахивать на фабриках и гибнуть на войнах. Тоже выйдет искусство. Более того, представьте, как ушлые люди попробуют воскресить великих – сосчитают их творчество, вычислят параметры мышления и соберут гениев в новых телах. Реплики Шекспира, Чехова, Рембрандта… Нечто подобное уже показывают в популярной культуре. В сериале «Чёрное зеркало» по информационным крохам восстанавливается образ погибшего человека, которого теперь воспроизводит программа. Со временем её переселяют в тело, полностью имитирующее человека. А вот фильм «Она» немножко о другом, но и там одинокий писатель имеет дело с самообучающейся программой, которую пытается любить по-человечески.

Вспоминается также роман Густава Майринка «Голем». Писатель упоминает легенду об иудейском раввине, слепившим кадавра под именем Голем. В рот глиняного истукана была засунута магическая тетраграмма. Манкурт ожил от вложенных в него каббалистических заклинаний, но: «… настоящего человека из него не получилось, только смутная, полусознательная жизнь тлела в нем. Да и то говорят, только днем и поскольку у него во рту торчала магическая записочка втиснутая в зубы, эта записочка стягивала к нему свободные таинственные силы вселенной». Не правда ли, похоже на нейросети? Вытяни из челюстей бумажку с кодом-заклинанием, как Голем обратится в обыкновенную глину. Весьма злободневно. Даже иудейские мудрецы на месте… Шутка.

Впрочем, может и не шутка. Решайте сами. Мы же не какие-то там големы.

#ПК_статья #ПК_библиотека #ПК_фильм