Сколько копий ломается вокруг определения политических взглядов! Заметьте – не над самими взглядами, а над их определением. Ты правый или левый? Что такое правое и левое? Национал-социализм – это левое или правое? А сталинский режим? А каких только убеждений не сыщешь! Они растут, как грибы после дождя – чем экзотичнее, тем лучше. Пора бы в этом хаосе разобраться.

Классическое разделение на правых, центристов и левых возникло в ходе Великой Французской революции. В 1789 году, в самом начале великих преобразований, третье сословие, то есть горожане, отказались заседать в Генеральных штатах. Генеральные штаты – сословно-представительский совещательный орган во Франции, который в трудные времена созывал король. Действовали Штаты с начала XIV века. Недобросовестные люди у нас обожают говорить – посмотрите, в Европе аж с XIV века был свободный «парламент». Но тут не всё так просто. Французские короли, опираясь на горожан, пытались использовать Генеральные штаты, чтобы победить старинную феодальную аристократию. Как только это удавалось, власть монарха укреплялась настолько, что никакой подпорки ей было не нужно – с 1614 по 1789 годы Генеральные штаты не собирались вообще. Но в конце века XVIII третье сословие (горожане) окрепло настолько, что отказалось подчиняться сословию первому (духовному) и второму (дворянскому). Горожане и часть знати (известные всем граф Мирабо, маркиз де Лафайет, о которых ультраконсерватор де Местр сказал: «Роль, сыгранная некоторыми дворянами во французской Революции, в тысячу раз более, я не скажу страшна, но более ужасна, чем все другие события этой революции») вышли из Генеральных штатов и стали собираться отдельно в т.н. коммуны. Вскоре к ним присоединилось большинство дворянства, а коммуны были объявлены Национальным собранием (1789-1791), куда вошло и оставшееся в одиночестве духовенство.

Так вот, деление на правых и левых строится на основании того, как расселись депутаты этого Национального собрания или Ассамблеи (Assemblée nationale constituante). Депутаты, так или иначе поддерживающие короля, сели справа от председателя. Те, кто жаждал коренных преобразований, уместились слева. По центру втиснулись умеренные депутаты. Национальная Ассамблея не была единой, но она совершила главное – Старый порядок был сломлен, король стал кем-то вроде чиновника, а страна была радикально реформирована.

Национальную Ассамблею в 1791 году сменило Законодательное собрание (1791-1792). Опять же, справа сидели фельяны, представители крупной буржуазии и знати, которые, в общем-то, были довольны тем, что произошло – абсолютизм был устранён, но король сохранён, а собственность не уплыла из рук. Слева сидели депутаты, связанные с якобинским клубом, которые вскоре установят диктатуру. Из них выделялись монтаньяры, тоже крайне левые, мечтающие окончательно свергнуть короля. В собрании они заняли верхние ряды слева, поэтому их назвали вершиной, горой, то бишь «La Montagne». По-нашему монтаньяры были бы вершинистами или гористами. Жирондисты задавали тон всему Собранию – это был не то, чтобы центр, но депутаты-республиканцы, группирующиеся вокруг представителей департамента Жиронды, пока что являлись главной движущей силой преобразований во Франции.

Законодательное собрание имело самые широкие полномочия, но сталкивалось с королём – ему, по Конституции 1791 года, пусть и с оговорками, принадлежала исполнительная власть. На смену Законодательному собранию пришёл Национальный конвент (1792-1795). 10 августа 1792 года монархию всё-таки свергли, поэтому от конвента потребовалась новая Конституция. После выборов в Национальный конвент деление на правых и левых, оставшееся ещё с Национальной Ассамблеи, сохранилось. Только теперь оно вытянулось сверху-вниз – просто зал для заседаний был такой. В самом верху сели монтаньяры (200). Правый фланг, из-за того, что устранились фельяны, заняли жирондисты (160), севшие внизу. Поначалу жирондисты были очень даже за революцию, вели войны и были левыми по отношению к монархистам, но потом захотели притормозить и стали правыми по отношению к радикалам-якобинцам. Посредине расположились депутаты «равнины» (389) или, как их ещё называли, «болото», тяготеющее то вниз (к жирондистам), следовательно – вправо, то вверх (к монтаньярам), следовательно – влево.

Вот и повелось, что правыми стали называть тех, кто был сторонником существующего порядка, традиционных ценностей и иерархий – в том числе аристократии, церкви, сословных привилегий, но можно быть правым, просто отстаивая status quo. Левыми стали называть тех, кто был против монархии – республиканцев, тех, кто выступал за секуляризацию и отмену сословных привилегий, но можно быть левым, просто выступая за постоянные реформы и изменения. Если говорить в самом широком смысле, то левые – это те, кто стремятся к социальному равенству. Правые – это те, кто выступают за сохранение неравенства. Центристы посредине. Но нужно понимать, что правые или левые суть понятия, которые существуют лишь относительно какой-то позиции. Например, в смысле Французской революции все современные националисты, безусловно, левые, потому что выступают за то, что не монарх, а народ является источником суверенитета. Но с точки зрения современных левых националисты, безусловно, правые, потому что, к примеру, отстаивают иерархию ценностей – «свои» (русские/православные/белые) превыше всего. Понятия «правый» или «левый», не смотря на соответствующее содержание, могут варьироваться в зависимости от контекста. Правыми могут быть даже социал-демократы – в своё время большевики сочли бывших товарищей по СД-движению соглашателями с буржуазией. Но для левых эсеров большевики сами были правыми и чересчур реакционными. Важно, от какой точки мы определяем правых и левых.

Это работало в условиях модерна, то есть современности. Её границы определяют по-разному – от Великих географических открытий, от Реформации, от Английской революции, но модерн подразумевает общество в динамике, такое общество, которое соответствует парадигме развития. Причём во всех сферах. Соответственно, рано или поздно политическое деление, возникшее в модерне, переставало отвечать современным реалиям – общество-то постоянно «развивалось».

Трудности возникли с появлением таких массовых движений, как фашизм или национал-социализм. Куда их отнести на шкале правые-левые? Бенито Муссолини был самым яростным левым довоенной Италии, его хвалил Владимир Ленин, работы синдикалиста Сореля были любимыми работами Дуче, но вместе с тем этатизм, культ новой политической нации, борьба с коммунистами, стремление к социальному равенству и неравенству культурному. Есть и в классическом НС левые черты: отказ от монархии, упование на социальное равенство, превозношение народа, являющегося источником суверенитета (который народ «делегирует» фюреру), но немало и «правого» – жёсткая иерархия, как общественная, так и культурная, этатизм, отсутствие политического и гражданского равенства, культ германской исключительности. Как с этим быть? Это ведь не правое, это ведь не левое и даже не их оттенки. Поэтому ещё в первой четверти ХХ века была сформулирована идея о политическом спектре.

Это метод определения политических убеждений согласно одной или более геометрическим осям, означающим какие-то политические явления. Вот, помните, как в школе: ось «х» и ось «у». По сути то, как расселись французы в Национальном собрании, тоже является политическим спектром, только самым простым и самым известным. Дополнительно можно ввести множество самых разных значений. Вместо «х» может быть свобода личности, а вместо «у» степень вмешательства государства в экономику. Или «х» – ценность государства, «у» – свобода экономики, «z» – свобода личности, то есть трёхосная, объёмная модель. Интересны оси Милтона Рокича, психолога, исследовавшего ценностные ориентации человека. Он построил свою систему на осях «равенства» и «свободы». Рокич подсчитал аналогичные понятия и их синонимы в классических работах нацистов, коммунистов, социалистов и капиталистов. И затем подсчитал важность «свободы» и «равенства» для той или иной политической системы. Выяснилось, что свобода одинаково важна для социалистов и капиталистов, но вот равенство только для первых. А для коммунистов очень важно равенство, но не свобода. Для нацистов, понятное дело, ни свобода, ни равенство не играют никакой роли.

Есть и либертарианские модели, потому что либертарианцы регулярно заявляют, что существующий политический спектр их не удовлетворяет. Можно почитать небольшую работу «Государство будущего» американского интеллектуала Ноама Хомского. Хомского регулярно называют левым, причём радикальным левым, но сам Хомский говорит, что его, в принципе, устраивают положения классического либерализма. Ведь государство, как инструмент репрессий и влияния, в марксистской традиции должно постепенно отмереть, уйти с социальной арены, чтобы не травмировать освободившегося производителя. Здесь марксизм сближается с классическим либерализмом, который тоже стремится максимально ограничить влияние государства на человека и экономику. На стыке двух, казалось бы, несовместимых «дисциплин», Хомский выводит то, что он, вслед за XIX веком, называет либертарным социализмом, к последователям которого и причисляет себя. То есть и с «анархистом» или «леваком» Хомским тоже не всё так просто.

К тому же, сегодня очень популярна «теория подковы» – представим обычную конскую обувку, чьи концы загибаются. А куда они загибаются? Правильно, по направлению друг к другу. То есть, чем больше человек «левый» и чем больше другой человек «правый», тем больше они похожи. Теория была сформулирована лишь вначале XXI, но это, что называется, открытие Америки. О том, что радикалы похожи друг на друга, кто только не писал – те же Никиш, Радек, Устрялов, Рошель. Можно даже ещё проще. Представьте себе, что классическая дуга право-левые протянулась дальше и замкнулась в круг. Если последовательно брать правее и правее, то кем в итоге станешь? Правильно, левым. И наоборот. Эстетически это хорошо иллюстрирует Эдуард Лимонов и его «НБП» – политики там было немного, но зато вместе слились ультралевая и ультраправая эстетика. Собственно, благодаря «НБП» и Дугину в широкий российский обиход как раз и вошли авторы, жившие и творившие на грани – Мисима, Юнгер, Рошель, Никиш, Шпенглер, Устрялов... То есть совмещение правого и левого – это не чьё-то отдельное чудачество, но целые направления мысли.

За примерами для «теории подковы» далеко ходить не надо. Мобилизационные экономики Германии и СССР одинаково строились на подневольном труде; ультраправый террорист Конкутелли под конец жизни сожалел, что не объединился в своё время с ультралевыми; Северная Корея проповедует приверженность условному «национал-коммунизму», но на деле там полноценное издание ультраправой повестки – жуткое неравенство, жёсткая иерархия, расизм и культ северокорейской исключительности. Или упомянутый Карл Радек, немецко-советский коммунист и первый переводчик «Моей Борьбы» Гитлера на русский. По поводу перевода Радека существует локальная легенда, мол, злокозненный коммунист намерено извратил смысл «Моей Борьбы», а на самом деле там о том, как осчастливить всех русских на веки вечные. Но Радек был известен тем, что предлагал коммунистам сотрудничать с правыми германскими националистами и даже нацистами. Чуть позже, не в 20-х, а в 30-х Сталин этот замысел на время и воплотил. А чего только стоит книга «Фашистский социализм» с противоположного, ультраправого края, откуда французский фашист ля Рошель предлагал соединиться двум «разным» революционным течениям.

Но это всё былое.

Безусловно, деление на правых и левых устарело. Можно даже заявить, что ни правых, ни левых уже не осталось – по крайней мере, в их классическом понимании. Хорошо это дело иллюстрирует фигура Николя Саркози, при котором во Франции произошло смешение этих понятий. Не зря считается, что у Владимира Путина с Саркози хорошие отношения – президент Российской Федерации ведь тоже ни правый, ни левый. «Как это не правый!?», – воскликнет левый, – «А как же милитаризм, иерархия, ультрапатриотизм, империализм, отсутствие социальной политики, нелюбовь к социализму!?». «Как это не левый!?», – воскликнет правый, – «А как же потворство миграции, антирусская политика, День Победы, жуткие траты на бюджетников, любовь к СССР?». То есть сами вопросы указывают на то, что кто-то из вопрошающих неправ. Точнее – неправы оба. Потому что современные политики просто не укладываются в дихотомию право-лево, как туда когда-то не укладывались массовые движения модерна.

Мы вообще живём в перевёрнутом мире. К примеру, греческий премьер Алексис Ципрас, который по убеждениям вполне себе ультралевый и назвал сына в честь Гевары, при этом согласился с режимом жёсткой экономии, навязанным Германией. То есть, как решал всё капитализм, так и решает и какая разница левый Ципрас или ультралевый? Какое это вообще имеет значение, когда ты, после соответствующего политического спектакля, подчиняешься воле немецких кредиторов? Тоже самое с Олландом, который стал президентом Франции от Социалистической партии. Но ведь ещё в нулевых эти «социалисты» вполне в духе времени провели леволиберальный ребрендинг, и ничего не мешает «левому» Олланду проводить войсковую операцию в Мали или политику ассимиляции вместо типично левого мультикультурализма. Да, это кажется странным, но Франция никогда не следовала заветам мультикультурализма (в рамках одного общества сосуществуют принципиально разные культуры), а стремилась ассимилировать мигрантов во французскость. Другой вопрос – насколько это удалось. Да, впрочем, мы и сами видели «насколько».

Но Бог с ними с «политиками». Там есть какие-то партии, которые стремительно мутируют, сращиваются друг с другом и в погоне за избирателем теряют свои отличия. А как быть с политическими убеждениями на личностном уровне? Да никак. Какая разница, коммунист ты сегодня или нет? Имеет ли значение, что ты считаешь себя анархо-синдикалистом? Абсолютно не имеет. Твой фашизм на что-то влияет? Нет. Принимаешь ли ты анархо-фемо-глобин или не принимаешь – это несущественно, точно так же, как несущественны националистические или монархические рецепты всеобщего счастья. Какие бы заковыристые не были у публики убеждения, они не имеют смысла, потому что ничего за собой не несут – ни поступка, ни гениального творчества, ни какого-либо интересного проекта, ни экзистенциального переживания, ни, тем более, политической институции, которая бы могла эти убеждения во что-то конвертировать. Речь, конечно же, не о сторонниках партии «Справедливая Россия», которую кощунственно называют эсерами, а об убеждениях, нацеленных на подлинное переустройство общества. Это ведь всё тот же Спектакль, просто игра, где пользователи хотят показаться особенными. Когда же дело доходит до свеч, как то было на Донбассе, где с обеих сторон хаоса люди принялись воплощать свои националистические или социалистические проекты, так всё сразу же и заканчивается. Кого убили, кого купили, кого посадили, кого выслали – и какая разница, считал ты себя монархистом или национал-социалистом? Разве это как-то помешало чужой воле?

Люди по-прежнему остервенело бьются над тем, кого считать правым, а кого левым, не замечая, что это не имеет никакого значения – важно то, имеешь ли ты возможность воплотить правую или левую повестку в жизнь. А этой н_е_з_а_в_и_с_и_м_о_й возможности нет ни у кого. Хотя, с другой стороны, в любой момент можно на что-то отважиться. Так что возможность кем-то быть есть всегда. Просто это неизменно навлекает репрессии. А пока можно смело быть монархистом, либертарианцем, но ещё лучше побыть зубной феей или мужиком-короедом – и уж поверьте, бытие мужика-короеда гораздо перспективнее. Это и наш ответ на извечный вопль: «Хорошо, а что вы предлагаете!?». Да ничего уже нельзя предложить. Вот, разве что, призываем всех быть мужиками-короедами. Это очень хорошо и славно.

Политические убеждения сегодня весят не больше, чем несколько байтов. И всё же, даже не смотря на такой политический пессимизм, следует вспомнить одну не устаревающую цитату Вальтера Беньямина:

«Правые – это те, кто эстетизируют политику, а левые – это те, кто политизируют эстетику».

#ПК_статья #ПК_библиотека #ПК_теория