Волею судьбы я оказался в провинциальном педагогическом ВУЗ-е. Стояла пыльная августовская жара, по которой вот-вот поплывут первые жёлтые листья. Вход в институт сверкал нелепым пластиком на фоне серого советского бетона. Сверху на синем фоне белела обязательная надпись: «Педагогический институт». Но суть не в этом. Суть в особых девушках, которых только и можно найти на педагогическом факультете.

Они идут учиться на филологов, воспитателей, на дошкольное образование и педагогов младших классов, на вожатых, переводчиков, лингвистов, историков, не музеологов и культурологов. Идут, потому что в школе тянули руку чуть выше других; идут, потому что иначе не сбежать из пьющей деревни; идут, потому что реально хотят многое в жизни изменить.

Девушки эти не похожи на тех, кто поступает на даже вроде бы смежную журналистику или психологию. Ведь, как правило, абитуриентки пришли на учительские должности из учительских же семей. А это определённые манеры, мышление и даже внешность. И ещё удивительные платья, которые, как будто, никогда не были модными – в пол, свекольные, салатовые, в горошек, синие-синие, как небо в сельской глубинке, откуда они приехали. И лица удивительные. Не сказать, чтобы красавицы, но уж точно необычные – носатые, улыбчивые, тонкие-тонкие фигурки или, наоборот, толстые-толстые. Бывает и не лицо вовсе, а одна большая веснушка. И не тело, а добрый деревенский вареник. Да и увлечения у них странные, особенные – вязание, садоводство, глаголики… В общем, сплошная красота. Ещё обязательно есть девушка с каре, которая начнёт курить на втором курсе и которая застенчиво осваивает гитару, чтобы быть как Диана Арбенина. Скоро 2020 год, а она – Высоцкий, Земфира, немножко БГ. Удивительно ведь.

И отчего же замечательные первокурсницы превратятся в грузных, неповоротливых тёток в причёсках которых кондитеры собирают птичье молоко? А ведь они превратятся. Обязательно превратятся. Ещё никого не миновала чаша сия. Отяжелеют, сначала будут носить блузки, потом кофты, потом на кофтах нанесёт кошачью шерсть, потом волосы завьются, их покрасят, чтобы сбить седину, потом юбилей («Как, уже!?»), пенсия с проводами в актовом зале, потом приход учеников на дом, потом две гвоздики – в школе, не на могиле.

Учительствующие тётки, бывшие когда-то прекрасными первокурсницами, великолепно показаны в картине «Класс коррекции».

Фильм этот вышел не так давно. Он об инвалидах в российской школе. Конечно, фильм сглажен, формальности устранены (не может быть коррекционного класса в старшей школе, они все до девятого), сюжет простой, да и порой кино срывается до уровня «Груза 200» – побольше серого бетона, говна, туалетов и вот она, Русь-то наша кафельно-потаённая. Тем не менее, фильм хороший. Он смог отойти от противопоставления инвалида и общества, где безножку жалко из-за того, что её шпыняют длинноногие дуры. В фильме Ивана Твердовского, который ещё по-юношески быстр и трясуч, как первая дрочка, мотив другой – искалеченный снаружи человек может быть искалеченным внутри.

Если кто кино ещё не смотрел, то в школьный коррекционный класс, который обучают в закутке за решёткой, вкатывается колясочница Лена Чехова. А в классе уже полный набор – припадочный, толстуха, которая быстро устаёт, акробат, похожий на орангутанга, парень в колготках и с лёгким умственным расстройством. Колясочнице кажется, что она нашла новых друзей, режиссёр этому даже подыгрывает – на минутку включает в повествование каких-то шмар, унижающих инвалидов, но всё чуточку интереснее. К сожалению, лишь «чуточку».

Кого вообще отправляют в коррекционные классы? Раньше была тенденция сбагривать в коррекционку весь «балласт». Потому что даже один ребёнок, который вечно что-то переспрашивает или, наоборот, молчит и ничего не делает, над которым смеются и который отнимает у учителя время, серьёзно тормозит учебный процесс. Легче отмучиться один урок с двадцатью не очень развитыми детьми, чем каждый раз отвлекаться на них при работе с остальными ребятами. А что лучше самим детям? Да по-разному бывает. Проблема всех коррекционных классов в том, что там собраны дети с разными недостатками. Кто-то эмоционально неустойчив, кто-то имеет проблемы с вестибулярным аппаратом, а кто-то очень быстро переутомляется. По уму, консилиум, который определяет ребёнка в коррекционный класс, если с ним что-то реально не в порядке, должен вывести его из общеобразовательного процесса с направлением в специальную школу.

Ведь в школьной коррекции учатся отнюдь не инвалиды. В школьном коррекционном классе не найти слепых или глухих – там адаптируют только тех, кто имеет небольшие или, скажем так, средние трудности с процессом обучения. Для реальных детишек с особенностями развития существуют отдельные коррекционные школы. Их в России целых восемь типов. Этому на возрастной педагогике тоже будут обучать девочек-первокурсниц. А в вопросах на экзамене им потом попадётся: «Коррекционная школа VI вида». Это для тех, кто имеет трудности с физическим и психическим развитием. А в специальных школах VIII вида учатся умственно отсталые. В I – слабослышащие. То есть в коррекционный класс при обычной школе никто не отправит аутиста и вообще человека с выраженными отклонениями. Хотя всё, конечно, зависит от школы. Бывает так, что дети, которые вообще ни с кем не говорят – ни с учителями, ни со сверстниками, «преспокойно» учатся в своём классе. Бывает и так, что денег у местной власти нет, поэтому в обычные классы подселяют тех учеников, которые должны учиться в спецучреждении. Сегодня в России тенденция такова, что коррекционные классы расформировываются, и дети из них тасуются среди остальных учащихся.

Сам фильм Ивана Твердовского не социален. Он эмоционален. Это понятный ряд о драках, первой любви, неумелом сексе, о взрослых и детях, об учителях и учениках, где акцент делается на то, что адаптироваться в мир взрослых и сложно, и стыдно, и, быть может, ненужно. Фильмы про маргиналов, вынужденных страдать от нормы, понятны европейскому зрителю. Вполне в духе 68-го, когда на роль человека, атакующегося нормой, назначается гомосексуалист, беженец, калека, то бишь «не такой как все». Поэтому школьное кино, будь то Гай Германика или эстонский «Класс» всегда, в общем-то, всегда похоже.

Это кино о детях. Тогда как этот отзыв немножко о другом. О настоящих маргиналах. О тех, кому бывает гораздо хуже, чем самому забитому изгою – тот всё равно когда-нибудь выпустится из своего "в". Кто же эти маргиналы? Некоторые учителя. Они берутся из девушек, что когда-то стояли возле пластиковых дверей провинциального ВУЗ-а, стояли, полные надежд и страха, а закончили свой путь весьма ожидаемо и предсказуемо – так заканчивает жизнь сушка, когда её на перемене макают в чай. Вот и «Класс коррекции» запоминается, потому что учителей там сыграли блестящие актёры. Они не просто «похожи», а как будто отлиты с натуры. Немножко пыльные костюмы, поджатые губы, отрывистые фразы, будто директриса подчёркивает человека красной ручкой.

Вот это реальные маргиналы.Вот их бы раскрыть, а не тысячу раз обсосанную тему стада и «нетакого». Ведь публика, которая стонет, клянёт, порой даже ненавидит своих учеников, на самом деле жить без них не может. Для сорокалетних женщин ученики в школе всё равно что наркотик. Они плотно подсели на него и держатся за работу не из-за денег, какие в школе могут быть деньги, а из-за общения, из-за контакта с жизнью, молодостью, энергией. Отними этот источник, и учителя тут же зачахнут. Увы, когда преподаватели выходят на пенсию, то быстро стареют и умирают. Не к кому больше тянутся. Не за кем поспевать.

Хочется, чтобы в России наконец-то сняли кино про учителей. «Географ глобус пропил» всё-таки не о том, там, особенно в оригинальном романе, речь о тоске по прошлому, которое не вернуть. И не какую-нибудь «Училку» снять, где вместо ученика-изгоя появляется учитель-изгой, а большую социальную драму. Со скромным подвигом уборщицы в синем халате, которая отнюдь не хамка, как в «Классе коррекции», а которая переживает, что её сына дразнят профессией мамы. С завучем, которая пьёт. С молодой девушкой, которая, казалась бы, ещё вчера только начала вести литературу, а теперь живёт в школьной пристройке. Ей двадцать девять и она понимает, что это всё – конец, про неё не напишет Захар Прилепин. Есть шаблоны химички, физички, исторички, да кого угодно – а ведь это люди, которые тоже похоронили себя среди детей.

А ещё хотелось бы избавиться от чернухи, от этой вечной мочи, помоев, нищеты, криков... чернуха в школе тоже есть, но она выглядит не так, как это показывают на экране, будто он подталкивает зрителя к освобождению желудка. Можно ведь тоньше. Можно по-настоящему. У инвалидов всё же есть небольшой шанс вырваться из маяты. Подсознательно мы верим, что всё в жизни течёт от плохого к лучшему. Куда страшней пример хорошенькой девушки, которая постепенно покрывается душевной и мясной коркой – не прошибёшь, не достучишься до человека, который раньше звонко читал стихи. Хотела личным примером всё исправить, теперь же приходится спасать её саму.

Твердовский молодец, что ушёл от конфликта инвалид-общество. Верится, что другой режиссёр копнёт ещё глубже и посмотрит на российскую школу с иной стороны. Ведь дети, которые её ненавидят, проводят в ней всего несколько лет. Взрослые, которые там заперты, порой страдают целую жизнь.

#ПК_публицистика #ПК_фильм