Есть в русской литературе произведения, которые ничем не уступают лучшим её образцам, но что-то сложилось не так, не повезло, не вышло и вот эти тома стоят во владениях литературоведов и порой, где-нибудь в СахГУ, становятся диссертациями. Одно из таких произведений – это тысячестраничный роман Бориса Житкова «Виктор Вавич». О нём Пастернак сказал, что это лучший роман о Первой русской революции. Действительно, если бы всё сложилось удачно, то сегодня «Виктора Вавича» изучали бы в школе. Где-то между «Тихим Доном» и «Доктором Живаго».

Если бы Житков написал «Виктор Вавича» электронными чернилами, советская власть, как бы ни старалась, не смогла уничтожить это произведение. С другой стороны электронная книга лишена вещественности, истории публикации и непубликации, хранения, черновика, путешествия из рук в руки и всех угрожающих бумаге катаклизмов – от войны, до пожара, но, самое главное, электронная книга лишена истории отдельного экземпляра – не будешь же изучать историю просмотров по IP-адресам. А ведь роман «Виктор Вавич» дошёл до нас благодаря одной чудом уцелевшей книжке. По крайней мере, так рассказывает «историческая» легенда. Ведь «Виктор Вавич» – это тоже история. Причём история из далёкого XIX века.

Кто же такой Борис Житков? Да просто восемь цифр – 1882-1938. Нет, умер не от пули в лёгком, а от рака – тот съел ослабевшего от курения писателя. Русский, родился на берегу древнего Волхова в семье народничающих интеллигентов. Учился, кем только не работал, стал инженером-кораблестроителем, приручил волка, всегда праздновал день весеннего равноденствия, путешествовал – не просто из пункта «а» в пункт «б», а ходил к Цейлону и по Енисею. Писатель жил морем, долго работал в портовых городах, потому, когда пришёл в прозу, а пришёл он туда взрослым, мозолистым человеком, то и писать начал о том, что знал. Житков работал бондарем – вот и говорил о том, как правильно делать бочки. Много где плавал – на страницах кричали чайки и хлопали паруса. Житков вместе с молодыми советскими авторами создавал в революционной России то, чего там раньше не было – детскую литературу.

Супрематизм, имажинизм, кубофутуризм – в общем-то, всё авангардное искусство, которому на первых порах симпатизировала советская власть, родилось ещё в Российской империи. А вот школы детской литературы там не было. Были сказки, которыми славился ещё Пушкин, писал для самых маленьких Лев Толстой. В журналах регулярно публиковали произведения для детей – можно вспомнить малоизвестные сказки Натальи Санжар, крестьянки, которую сегодня бы назвали первой феминистской Российской империи. Был Билибин, был Васнецов. Не было только направления, которое могло бы объединить разрозненных авторов и разрозненные произведения. Вот русскую детскую литературу и создали Горький, Барто, Маяковский, Алексей Толстой, Александр Волков, Гайдар, Чуковские, Маршак, Шварц. А вместе с ними и Борис Житков.

Интересны ли его детские произведения? Произведения, как произведения. Милые, поучительные, простые. Всё, как и предполагает жанр. Циклы рассказов «Что я видел» и «Что бывало» до сих пор можно найти на домашней полке. Помните, может, Почемучку? Так вот это тоже Житков. Только писатель мечтал о кое-чём ещё. Он мечтал создать большой, великий русский роман. И он его создал. Правда, всё сложилось не совсем так, как он хотел. Роман-то действительно великий. Только об этом мало кто знает.

Житков с юности занимался революцией. Переехав с семьёй в Одессу, он быстро завёл знакомства с босяками, рабочими и матросами. Обладая волевым характером (Чуковский описывает, что взрослые, даже родители, называли парня исключительно Борисом Степановичем), Житков распространяет прокламации, собирает в церквях свечи (воск нужен для гектографа) и постоянно общается с какими-то подозрительными типами. Но кто заподозрит в строгом гимназисте связного? А когда в 1905 году Одессу охватывают беспорядки, беспартийный студент Житков сражается на баррикадах, рискует жизнью и с оружием в руках пытается помещать знаменитому еврейскому погрому, в ходе которого погибло около четырёхсот человек. Пережитая Житковым одесская бойня ляжет в основу романа «Виктор Вавич».

И написал бы Борис Степанович стандартный пафосный роман о революции, где алые банты и матросы с широкой грудью, только вот Житков не очень-то любил клише. «Виктор Вавич» – это роман об обычных людях, о тех, кого Житков когда-то сам видел и о тех, кто реально мог жить, любить и погибнуть. Советская критика назвала «Вавича» обывательским поклёпом на революцию, но кто участвует в этой самой революции? Рыцари, проштудировавшие переписку Каутского? Так ведь пока доедешь из Швейцарии, то всё уж давно кончится. Нет, «Виктор Вавич» не так банален. «Виктор Вавич» – это роман о революции, где главное действующее лицо является ментом.

Такого в русской литературе не делал никто.

Был, конечно, Порфирий Петрович у Достоевского, но это не следователь, а галантный дьявол, который играл в тонкую психологическую игру с нервным Родионом. «Хамелеона» Чехова тоже недостаточно, как и вскакивающих то там, то тут полицейских – существ в русской литературе XIX века презираемых. Русская классика это вообще штука крайне антиментовская. Околоточных порой даже жалко – так уничижительно, едко, мимоходно проезжается по ним наша литература. Это не ненависть даже, а брезгливость, какую порой испытываешь к грязному носовому платку. «Смотрите-ка, мокрица в фуражке!». Даже давить жалко. Мента в русскую литературу ввела литература тридцатых («Дядя Стёпа») и, конечно же, российская действительность – бесчисленные сериалы, Фандорины, Каменские и Захар Прилепин со своими яйценосными омонистыми мужиками. А в русской классике всё проще – полицейский это продолжение государства, а государство рассейское плохо во всех отношениях. Поэтому так пикантно и так радостно, что за описание фигуры мента взялся настоящий революционер, который в этих стражников, возможно, сам стрелял.

Виктор Вавич – это и есть русский народный мент. Вавич является вольноопределяющимся, хочет офицерский чин и чтобы ему козыряли, как остальным, но, попав под влияние местного пристава, идёт в полицию. А что говорит пристав? А пристав говорит вовсе не про то, что надо всех пороть и вешать, как в тридцатых годах мог написать советский писатель, а про то, что все эти образованные, профессора, интеллигентишки, студентики, нас, полицейских, в своих газетках ругают последними словами, а как только подступятся на улице мазурики, сразу же кричат: «Караул! Городовые!». Ведь правда же? Сущая правда. Виктор Вавич настолько впечатлён (особенно когда узнал, что в Англии полисмен первый человек, которому платят фунтами), что решает идти в полицию.

Вавич, конечно, туповат. Но исполнительный, честный – он долго и гневно обдумывает, как вернёт торговцу сёмгу, которой тот попытался его купить. Вавич строгий, он кричит, орёт, ненавидит – здесь нужно специально использовать побольше глаголов, потому что их любит сам Житков, отчего повествование закручивается, вихрится, начинает радеть одним большим и неделимым телом, которое сносит читателю голову. Почти на тысяче страниц полицейский Вавич будет медленно меняться, пока не превратится в совсем уж непонятного, небывалого в русской литературе героя. Безусловно, злого, отвратительного героя. Но, опять же, милого, приятного, который страдает от начальства и собственной неловкости, нерешительности. От него хочется ужаснуться и его же хочется пожалеть – не расстраивайся, Вавич, всё образуется! И усы у тебя красивые.

Но Виктор Вавич всё равно расстраивается из-за сёмги. Виктор Вавич переживает, что умерший городовой перед смертью просил квасу – теперь у него отклячена челюсть, он лежит, как будто говорит, а так нельзя, не очень хорошо выходит, не по уставу. Виктор Вавич знает, что такое ать-два, но порой не может связать двух слов, чтобы сказать что-то важное. И ему хочется вернуться к жене: «вернуться к Грунечке, рассказать, как не вышло». Вот это «рассказать, как не вышло» суть какое-то волшебное юродствование, магия слов, подобранных настолько точно и кротко, как это бывает только в великой литературе. «Рассказать, как не вышло» и сразу понятно, что внутри злой Вавич всего лишь большой ребёнок, младенец с винтовочкой, который не понимает и не умеет ладить с миром, оттого капризничает, кричит, краснеет, бьёт и совершает гадости. А в душе всё равно хочет вернуться к большой и тёплой жене-Груне, которая ему никакая не жена, а мягкая, перинная мать.

В общем, роман написан великолепно. Можно не любить посыл «Вавича», но нельзя не согласиться с его блестящим стилем:

«Груня ела весело, как будто она только того и ждала целый день этой тарелки щей. Улыбалась щам и, как радостный подарок, стряхивала всем сметаны столовой ложкой.

– Ой, люблю сметану, – говорила Груня и говорила, как про подругу.

И Вавич думал, улыбаясь: "А хорошо любить сметану!" И любил сметану душевно».

И любил сметану душевно – это десять из десяти. Так точно попасть может только гений. В общем-то, уже из одного предложения ясно, что по языку Житков один из лучших русских писателей. Но вот ещё:

«Когда он печатал, лицо у него делалось лихим и преданным. Как будто начальство смотрело, а он нравился».

Это вот как нужно мыслить, чтобы сказать: «Начальство смотрело, а он нравился». И ведь точно, и сразу понимаешь, какое это было лицо!

«И спина ловила все звуки сзади — до угла бы, до поворота! — думала голова, и глаза знали, какой ногой ступит за угол».

Видно, что Житков сам был на волосок от гибели, когда глазами высчитываешь, куда и как будешь сворачивать. Если получится. И мучительно хочется, чтобы получилось.

«Встать, встать, все встать! Боже, царя хра-ни! и! — и водил рукой, будто кота гладил».

Ну вы и сами всё поняли.

«Груня раскрытыми глазами глядела на кукиш, как на светлое диво».

Не чудесно ли?

Или вот, чтобы сразу абзац:

«Сел за стол и тут только увидел солнце: оно блестками, радугами вошло в граненую чернильницу, и она цвела как брильянтовый куст. Больная муха грелась на крышке и сонной ногой потирала упругое крыло. «Птица в своем роде…» — загляделся Вавич на муху и на весь зеленый ландшафт стола — молью выеденные колдобины, чернильные острова. Виктор смотрел, как мшилось на солнце сукно, и захотелось поставить на этот зеленый луг оловянных солдатиков: чтоб блестели на солнце, чтоб тень была с острыми штыками и чтоб пахли игрушечным лаком. Какой это лак такой замечательный? Виктор взял со стола полированную ручку, поднес к носу. Нет, не пахнет».

От простого к сложному. От чернильных островов к «нет, не пахнет». Видно, что Житков испытал влияние формализма, художественного метода, придающего значение не содержанию, а форме, когда о всем знакомых вещах рассказывают ярко, по-новому. Это ещё называли остранением, когда писатель отстранялся от «проторенных троп» и «быстрых, как молния» и начинал думать о душевной сметане. Формализм в тридцатых годах был назван антинародным течением, оскорбляющим пролетарскую литературу, требующую железных тракторов.

К тому же, цензура не простила Житкову отсутствия в романе большевиков. Там от них только листовка и речь рабочего, для которого Конституция – шлюха с французским именем. Критика подчёркивала, что Житков увлёкся стихией революции и совсем не обозначил ту силу, которая её всесторонне направляла. То есть РСДРП. Впрочем, нет в романе и эсеров, реальных творцов 1905 года.

Понятное дело, что Житков писал вовсе не про эсеров или анархистов. Его замысел вообще в другом. Ведь как до него смотрели на революцию? Смотрели с революционной стороны – это Андреев, это Горький, это много кто. Смотрели с ненавистью – здесь выделяется красавец Бунин. Смотрели под корень, в самую метафизическую глубину – это, понятное дело, Достоевский. А как на революцию не смотрели? Не смотрели на неё с позиции обывателя. Ближе всего к «Виктору Вавичу» стоит «Мелкий бес» Сологуба. Там тоже неизвестный провинциальный город, тоже мелкие люди и тоже мелкие склоки, которые порой прорываются в какое-то апокалипсическое беснование.

Ведь Житков не пропагандист. У него есть позиция, но эта позиция не угодническая, а выстраданная, выструганная (очень уж он любит повторять слова), поэтому к ней нужно относиться с уважением. В «Викторе Вавиче» у каждого своя правда. Революционер просит представить, что ты от счастья женился на любимой женщине, у вас дети и дети эти на табачной фабрике: «в семь, в восемь лет. Я сам таких видел. Они белые совсем, глаза большие, разъедены, красные, и ручками тоненькими, как паучки, работают. И они у тебя на глазах сдохнут, как щенята, и ты вот башку себе о кирпич разбей... Ты бы что делал? А?».

Чтобы ты делал? Что? Да тут только одно можно делать. И люди делали.

Но рядом есть городовой, пристав, полицмейстер, надзиратель, следователь, жандарм, урядник, которые тоже скажут свою правду – если нас не будет, то всех вас тут же сожрут, перестреляют, выпорют, уничтожат. Вы не понимаете, что городовые, в которых вы из-за угла стреляете, не царя охраняют с генералами, а вас, сукиных детей, от своих же спасают: «Спокойно ночью спите, бай-бай? Спустили шторы и баста? А не видно вам за окном – в трескучий мороз, да-с! – стоит там городовой! Да-да, которого вы фараоном дразните... А ну тронь вас кто в темной улице - так уж орете благим матом: городовой!».

А невдалеке стоит рассудительный интеллигент:

«Ну, явился Спартак, скажем! Пусть победил бы. Так ведь на другой же день, — Ржевский весь перегнулся к Саньке, — завтра же гладиаторы-то эти сидели бы на скамьях в цирке и смотрели бы, как господ сенаторов рвут звери».

Разве не так было бы? Да ведь так и произошло.

Поэтому как точно и, увы, неслышно, звучат правильные слова писателя: «Не людей убивать, а порядок, и убивать его в мозгах людей».

Порядок подрезал книгу Житкова. Она выходила по частям, а её итоговый, трёхкнижный вариант так и не состоялся. Сначала зарезала цензура издательства, а в 1941 году, когда уже бомбёжки и всё-всё-всё, Фадеев нашёл время окончательно определить судьбу «Виктора Вавича». Десятитысячный тираж пустили под нож. Уцелело всего несколько экземпляров. Один из них, сохранившийся у Лидии Чуковской, стал прообразом для переиздания романа в 1999 году. Удивительно, но роман никого не привлёк в Перестройку. Ведь даже какую-нибудь Нину Берберову читали стотысячными тиражами. Видимо, «Виктор Вавич» совсем уж не в тему. А роман-то похож на «Доктора Живаго» – там тоже много персонажей, тема национализма и еврейства (советская критика была в шоке от сцены погрома и назвала роман антиеврейским, хотя всё было с точностью наоборот), мозаичность сюжета, множество героев... Тем не менее, не зашло. Роман, который мог стать вечной русской классикой, сегодня не просто маргинален – он даже такого статуса не имеет. Ну да, был такой Борис Житков. Писал про слона и мангуста. Ещё про то, как игрушечный кораблик разобрал, чтобы там человечков найти. Что? «Виктор Вавич»? Это у него снова что-то про детей, да?

А ведь Виктор Вавич любил сметану душевно.

Чем для русской литературы является «Виктор Вавич»? Это роман, который закрывает весь Серебряный век. Не так давно черту под Серебряным веком попытался подвести Захар Прилепин. Он написал неплохой роман «Обитель», где на Соловках перепревала последняя русская интеллигенция. Но это всё уже было, это вторичность, пусть и приятно пахнущая киселём. Последний выдох Серебряного века – это как раз «Виктор Вавич». Такой, знаете ли, XIX век, век эпический, с десятками героев, чтобы не одна страница на год, а страниц под тысячу, чтобы не на одном дыхании прочитать, а принимать перед сном по тридцать-сорок капель. Что-то такое было у Розанова, мол, наш интеллигентик перед подушечкой пятьдесят страниц Чехова прочитает и спать. Так, глядишь, к концу жизни вся мировая классика в голове и отложилась. Можно помирать. Так вот и с «Вавичем». Его трудно прочитать за один раз. Не потому что тяжело, а просто это большой роман. Длинный. Как XIX век. Последний роман XIX века. Совсем неуместный в советские тридцатые и совсем ненужный в наше суматошное время.

Ещё один писатель. Ещё одна непростая судьба. Ещё один великий русский роман.

#ПК_статья #ПК_библиотека