После долгого перерыва я вновь зажил на своей старой даче. Вроде и небо было голубое, и в озере, как прежде, отражались наклонившиеся электрические столбы, а сердце всё равно не переставало ныть: вокруг было что-то не так. Это «что-то» раскрылось только через несколько дней. Для прекрасной летней поры вокруг было слишком тихо. Как всегда пели птицы и выла далёкая пилорама, но вот людей… людей слышно не было.

Родное садоводство никто не покидал – из-за кустов не торчали заброшенные дачи, где мыши догрызают проводку. Порой где-то даже скрипела калитка. В облезлой водолазке ходил бородатый электрик. Шалаш, который мы построили с друзьями, врос в землю и походил на треугольный куст. В огородах по-прежнему трепыхались натянутые теплицы, которые мы, будучи детьми, дырявили рогатками, срезанными из молодого клёна. А вот загорелых бабок, от зари до зари копавшихся на грядках, видно не было. Иногда средь кустов смородины мелькала выцветшая косынка, но не более того – никто больше не следил за сохранностью синей жимолости. Наверное, это была всё та же дача, где мать окунала меня в бочку с горячей от солнца водой. Только тяжёлой зимой та бочка лопнула и сейчас лежала на боку. Вместе с ней лопнуло и всё остальное.

Тропки, которые мы в детстве вытаптывали до пыли, ныне заросли травой. Там, где раньше могла проехать машина, теперь едва протиснулся бы один человек, а на месте узеньких дорожек, когда-то обдиравших облупленные плечи, вырос жёсткий кустарник: не проползти и на животе. Значит, лет пять, а может больше, ни один мальчишка не играл здесь в казаки-разбойники, с криком индейца или конкистадора пробиваясь сквозь зелёную поросль. Травы действительно стало слишком много. Она стояла высокая, жёсткая, точно колючие семена занёс ветер из Дикого поля. Стало меньше потаённых тропок, позволявших незаметно перемещаться по садоводству. Зато оставшиеся дорожки товарищество отсыпало щебёнкой. Идёшь теперь громко, о тебе слышно наперёд, да только никто не оглядывается. Некому. Ночью так даже страшно – ни одного огонька, хоть заозирайся, а под ногами «шурк-шурк», как будто граблями землю дерут. Остановишься, помолчишь в темноту, только пошёл и снова – «шурк-шурк».

А ещё выросли заборы. Двухметровые, глухие заборы из рифлёного металла. Счастливые люди жарят за ними шашлыки и ходят в одних трусах. Они приезжают из бетонного прямоугольника в прямоугольник железный и думают, что от чего-то отдыхают. Наверное, они ещё не любят супрематизм. В двенадцать лет можно было пробежать всё садоводство насквозь, не споткнувшись ни о какой забор. Тогда у дачников не было денег даже на рабицу, а теперь словно в лабиринте находишься. Того и гляди, выбежит из-за профнастильного переулка злобный Минотавр. Забор закрепостил людей, сделав из них маленьких, смешных феодалов, которые не видят ни красоты, ни даже соседского рододендрона. Теперь они, соседи, на выходных не могут докричаться друг до друга – кстати, не только из-за листа металла.

Ещё было озеро. Нет, оно не высохло. Из трубы лился подземный ключ. Только вода в пруде уже зацвела, а раньше – лишь к концу лета. Даже в тени жарило под тридцать, а на берегу разлеглось всего несколько человек. Когда-то за место под солнцем приходилось сражаться с гоповскими пацанами из ближайшего рабочего посёлка, а ныне и их нет. Нет и девочек, хвастающихся появившейся за зиму грудью. Они переодевались рядом, в низине, где росли молодые клёны. Теперь там поднимался плотный американский лес. Было тихо. Разве что настойчивый карапуз топал упитанной ножкой на бережку. Ему хотелось вызвать большую волну, но её не было – никто не бухался в воду. Всё как будто вымерло, опустело, словно ничего и не было. Разве затем мы, дети, собирали перед дождём пыль, а после засыпали ею лужи?

А вот детей на даче было много. Но ребят лет до семи, не больше. Субботним вечером, когда спадал жара, мамочки выкатывали импортные коляски, где лежали довольные лялечки. Некоторые ребятишки уже пытались носиться и швыряться грязью, но вот подростков, юношей и девушек пятнадцати-шестнадцати лет, не было вообще. Ни одного. Ночью на лавочках, которые раньше прогибались от молодых тел, не светился ни один сигаретный огонёк. И вряд ли дело было в моде на ЗОЖ.

Поколения, следовавшего за моим, как будто не существовало. Словно корова языком слизнула. Я вспоминал наши подростковые компании, бесившиеся, как и все нормальные подростки во всех уголках земного шара. А тут… тут никого не было. Вот отчего было не по себе. На даче по-прежнему жила старость и попискивали малыши, а вот срединного поколения, только-только оформившихся девочек и мальчиков, лопающихся от гормонов, не было. Наверное, эти люди, вопреки демографической яме, где-нибудь всё-таки есть: в Антальи, в Европе, в школах автовождения, путешествиях на Алтай или дома за компьютером. А вот на даче их нет.

Увы, эта специфическая русская форма отдыха отмирает. Дачи потихоньку заменяются загородными домами, народ богатеет и больше не выращивает помидоры, а во время отпуска покупает их где-нибудь на греческом рынке. Соседи, к примеру, спилили две берёзы – они мешали поставить второй автомобиль. Да и Сеть за городом всё ещё ловит плохо – нельзя вовремя следить за лентой новостей. Русская дача уже никогда не будет той дачей, какой она была хотя бы в советском изводе. Там тоже было немало маразма – рыбачить можно было только в «День рыбака», а инициативные группы ходили с линейками по участкам и мерили, не пристроил ли себе кто лишнего, не выбился ли из обязательного для всех равенства… но дача тогда всё равно воспринималась, как побег от душного, скучного, бюрократического города. Это было некое подобие своего: свои грядки, свои стены, своя земля. Можно было посадить яблоню, а можно баклажаны. Люди старались вырваться из всеобщей бедности в бедность личную. Её пока что не отделяли высокие заборы (их строить было не из чего, да и, чаще всего, запрещено) – люди, как в плацкарте, оказывались рядом, перемешивались, спекались в большой, вкусный человеческий пирог. И от него веяло невероятным духом взаимопомощи, верности, дружбы.

Никогда не забуду, как вначале девяностых отец засадил дачный участок табаком. Он вызрел, его собрали, высушили и остаток лета все мужики на даче собирались кучами и дымили прекрасным самосадом назло сигаретному дефициту. Возможно ли сегодня такие союзы? Нет, конечно, нет. Максимум – угостить кого-нибудь баклажанной икрой или обменяться саженцами. Дача, рождавшая особую социальную реальность, куда советские граждане убегали от всевидящего Левиафана, измельчилась, искрошилась – право, зачем ехать отдыхать куда-нибудь под Саратов, если среднестатистическая семья теперь легко может позволить себе съездить в Болгарию. Да и, опять же, за высокими заборами не складываются уникальные социальные отношения. Там жарят шашлыки.

Надеюсь, русская дача угаснет не сразу. Пусть она ещё долго не будет превращаться в типичный загородный посёлок, а останется кочевьем, куда летом на выпас приезжают беспокойные русские люди. Пусть детишки, которые неминуемо подрастут, вновь откроют заросшие тропы. И, ради Бога, было бы на свете поменьше людей, которые вырубают берёзы, чтобы поставить между ними вторую машину.

#ПК_публицистика