Далеко за бугром живёт-поживает волшебный человек Вардан Айрапетян. Он не подвижник, не юродивый, не человек-кот и не мужик-короед. Он даже, собственно, и не русский. Но только вот любит он русское слово как никто другой. Айрапетян разглядел в русском языке, фольклоре, сказочках, побасенках, быличках да прибауточках философский омут, куда кинулся с головой и, вынырнув, попробовал донести до нас секрет потаённого. Он передает нам его очень бережно — лишь бы ничего не замарать, ничего не испортить, ведь так хрупки эти смыслы, спрятанные в самой глубине человеческого мира, на границе волшебного языка и священного Молчания.

Главная книга Айрапетяна называется «Толкуя слово. Опыт герменевтики по-русски». Называя свой метод герменевтикой, Айрапетян сразу же оговаривает, что ни в коем случае нельзя сближать его с философской герменевтикой Дильтея и Гадамера. Своим учителем он считает Михаила Бахтина. Широкой публике Бахтин знаком как автор книги о карнавале и смеховой культуре. С этой же стороны он преимущественно известен и ценим на Западе. Но ещё у Бахтина есть замечательное учение о диалогической природе языка и мышления, учение о ценности и первичности не своего, а чужого слова. Это учение о Другом, о Собеседнике. «Не может быть «смысла в себе» – он существует только для другого смысла, то есть существует только вместе с ним». Чужое слово само по себе не имеет смысла, так же как и своё. Смысл существует в пространстве «чужих-своих» слов, в диалогическом зазоре, в паузе. Теория Бахтина очень интересна, но сложна, поэтому для начала стоит прочитать его работы «Проблема поэтики Достоевского» и «Эстетика словесного творчества». Вот Вардан Айрапетян в этом вопросе разобрался, понял и принял идеи Бахтина. И отверг язык философской герменевтики Дильтея и Гадамера. И поделом им.

Традиционный философский язык основан на специальном проговаривании своих слов, «Сделавшись из любителя мудрости мыслителем, философ заговорил о мире от себя, своими словами…». Подлинный смысл же всегда кроется в чужих словах. «Говорением о мире через чужое слово» является по Айрапетяну филология. Он определяет свой метод как «проникновенное истолкование многотысячелетнего опыта человечества, воплощенного во внеофициальных системах символов». Такой символической системой Айрапетяну представляется фольклор, но простого филологического изучения фольклора недостаточно, оно должно быть так же и философским: «Легокомысленная без философии фольклористика не знает, что в фольклоре заключена мудрость, и мелко плавает; заносчивая без фольклористики философия не знает, что мудрость заключена в фольклоре, и умствует на свой страх и риск».

Герменевтика Айрапетяна оказывается одновременно и философской и не-философской. Философский момент в ней составляет то, что ориентация герменевтического понимающего ума направлена на те самые первые и последние вопросы о бытии, характерные для философии. Не-философский момент в его методе сводится к полному отказу от рассуждения «от себя». Его книга не содержит в себе какой-либо завершенной системы, а является, скорее, определенным образом структурированной коллекцией толкований. В ней нет никакой претензии ни на единую онтологию, ни на целостную логическую структуру в новоевропейском понимании. Логика Айрапетяна – это логика сцены, на которой собралось множество его Собеседников во главе с Бахтиным. Какая может быть единая логика, если каждый собеседник – Другой, и логики у них тоже разные, Другие? Каждый из них говорит о языке что-то своё, и наша задача не требует ни согласиться с ними, ни критиковать их, ни выбрать, какой из голосов говорит ложь, а какой правду. Наша задача – понять их, принять их слова как «свои-чужие». Голос самого Айрапетяна на этой площадке почти не слышен, мы понимаем не его говорение, но его слышание.

Один из голосов, которым Айрапетян предоставляет слово, говорит очень тихо, на не совсем понятном языке. Чтобы мы его услышали и поняли, Айрапетяну приходится максимально напрячь своё толкующее сознание. Этот голос не похож на другие голоса, он сложен, он говорит иначе. Его слово не текст, но бесконечное поле смыслов, отраженных во множестве разнородных текстов, его слово – общий далекий контекст культуры. Он говорит о множестве разных вещей, передает нам тот самый «многотысячелетний опыт человечества». Исходной репликой, с которой Айрапетян начинает свой каскад толкований, является момент в русской сказке «Лисичка-сестричка и волк»: дед едет на возу, перед ним на дороге лежит лиса, прикинувшаяся мертвой. «Дед слез с воза, подошел к лисичке, а она не ворохнется, лежит себе как мертвая. «Вот будет подарок жене», с_к_а_з_а_л дед, взял лисичку и положил на воз…».

Моментом, требующим толкования в этом фрагменте, является это слово «сказал». Что значит «сказал»? Кому сказал? На этот вопрос Айрапетян приводит пять возможных ответов: сказал, значит сказал; сказал себе; подумал; подумал вслух; и… «Нет, сказал все же нетолкуемое слово, зато думать значит говорить с собою, себе, про себя». Вся остальная книга состоит из многоуровневых толкований на эти пять позиций, в которых раскрываются пять общих взглядов на язык вообще.

Так кому сказал-то? В поисках этого невидимого адресата Айрапетяном постепенно раскрывается фигура Иного, абсолютного Собеседника, подлинного источника далеких анонимных смыслов в большом времени, рассказывающего о себе с помощью фольклорного текста. Он таится где-то между «Я» и «Другим», между «Я» и «Ты», между «Всеми» и «Никем». Другой – горизонт личного самосознания, а Иной – общего.

Айрапетян приводит удивительный русский анекдот про девятерых дураков: десять человек пошли купаться, а когда выкупались, стали пересчитываться, чтобы проверить никто ли не утонул, но, кто бы из дураков не начинал считать, он насчитывал девять человек, хотя, вроде бы, никто не утонул. Подвох в том, что каждый из считающих не считал себя, и лишь посторонний прохожий смог сосчитать всех дураков. Этот прохожий и есть Иной. «Чтобы попасть в счет, каждому считающему дураку нужен другой считающий, а всем вместе нужен иной». Иной – единый автор, для которого каждый из нас герой, он последний судья, он обеспечивает целостность всего контекста культуры в большом времени. Мир его смыслов – то самое сакральное сказочное тридесятое государство за тридевятью земель. Он обеспечивает смысловую полноту мира. Для характеристики Иного Айрапетян находит странное словцо «стоеросовый», – Иной остается полным, и, в то же время, он всегда есть прибавление смысла, Иной никогда себе не тождественен, он всегда больше себя. Все друг другу Другие, но Иной – Другой для всех.

Во многих языках есть слова, подобные французскому местоимению «On». «On dit» – по-русски – «говорят», но при этом глаголы употребляются с «on» в единственном числе. Это местоимение относится к Иному. Иной – мировой человек, Адам Кадмон, его фигура грандиозна, священна, но, как и у всего сакрального, у него есть и другая сторона. В фольклоре Иной нередко предстает в образе дурака, скомороха, юродивого. Через его бегающие хитрые глаза под шутовским колпаком в мир глядит Бездна. Чтобы потом, когда история мира кончится и наступит Большое Время, судить нас от лица Народа перед лицом Бога.

Обязательно почитайте Вардана Айрапетяна. Он подошёл к изучению русского фольклора с неожиданной стороны.

Ца!

#ПК_статья #ПК_библиотека #ПК_этнография