Эмиль Чоран как-то сказал, что Родина – это язык и ничего более. Берёзки с тополями это хорошо, но если под ними живут люди, забывшие, как зовутся эти деревья, то и Родину срубили под комелёк. К сожалению, глобализация языки форматирует, смыкает друг с другом, отчего Родина размывается, становится даже не общей, а отсутствующей. Но эта же глобализация может способствовать органическому развитию языка. Речь, как ни странно, о бугурт-треде.

Не будем касаться истории его появления. Бугурт-тред – это последовательный, но отрывочный рассказ из прописных букв, который должен вызывать у читающего жгучее чувство ресентимента. Бессильная ярость к раздражителю сопровождается картинками ехидных колобков. Возникнув, как безличное недовольство, бугурты переросли анонимность и стали самостоятельным, цельным жанром.

Большая часть бугуртов посвящена бытийным ситуациям, которые волнуют молодых людей – компьютеры, девушки, во что поиграть, как поесть, то есть сплошная обывательщина – случайно нажал два раза на страничку о квантовой механике, а открылся порносайт с трансвеститами, вот и весь бугурт. Это всё понятно и неинтересно. Но бугуртам удалось создать кое-что ещё. Ни много ни мало, бугурты продолжили линию классического русского романа и русской же словесности.

Речь, конечно же, о паноптикуме семейных отношений. Так как пишут бугурты в основном молодые мужчины, испытывающие проблемы с социализацией, то они и высказывают в своих кричалках вполне понятные вещи. О том, как их в двадцать пять лет гонят на работу; или об унижении быдлоклассников; или про то, что нет девушки, которые вообще не нужны… В итоге рождается не просто метатекст, то есть текст, отсылающий к комментирующим текстам, а длинный, практически бесконечный рулон историй, каждая из которых дополняет другую и продлевает повествование в нескончаемую ленту. Тем не менее, затирания истории не происходит – читатели плохие бугурты быстро забывают, а настоящие тут же становятся культовыми, расширяя пантеон классических текстов (например «Бунт Сычей», «Передозировка»).

Семейный бугурт вертится вокруг Сыча. Это затюканный, робкий, неработающий подросток или студент, который не вылезает из-за компьютера. Из-за своей нерешительности Сыч очень в жизни страдает. У Сыча есть матушка, которую на французский манер зовут ле Маман. Матушка постоянно пытается отобрать у Сыча компьютер, обязательно коверкая его название («кудахтер», «гомопастер»). Ле Маман по-простецки верует в Бога и вечно ставит Сыча в неловкое положение, рассказывая ЕОТ истории о том, как Славик обосрался (как правило – вчера). ЕОТ или Еотова является недостижимой мечтой Сыча, девушкой из сказки, но не обращает на него никакого внимания. Это либо тупая высокомерная девка, или няша-стесняша, которая так хороша и невинна, что ею владеет подлый Ваня Ерохин. Ерохин – это антагонист главного героя, мускулистая особь, которая легко добивается радостей жизни. В том числе и Еотову, на глазах которой часто унижает Сыча. На стороне несчастного героя встаёт лишь Батя. Как правило, это разочаровавшийся и немного поехавший Ерохин, который облысел и зажирнел. Батя пьёт травы, разговаривает в туалете с пауком Аркадием, ходит в труханах и издаёт отцовские звуки. Порой он тоже унижает Сыча, но если тому грозит что-то реально опасное, вроде жёсткого избиения от Ерохина, то Батя сразу заступается за отпрыска, которого ласково называет «Сына». Верхом на пауке Аркадии или вооружившись засохшим носком (зависит от степени упоротости бугурта) Батя (а также batya) вмешивается в ход истории, выручая «сыну» из передряг.

Есть и второстепенный персонажи. Это, конечно же, тётя Йоба – сестра ле Маман, толстая, наглая, крикливая тётка, которая считает, что Сыч ей обязан по гроб жизни. Чем – непонятно. Тётя Йоба налётом появляется в квартире, притаскивая за руку свою деточку Личинуса. Тот сразу же ломает компюдактер за что Сыча обычно ещё и наказывают. У отца же (или у Маман) есть брат – дядя Бафомёт или Больжедор (Больжедором могут звать и паука). Дядя Бафомёт отсидел в 1987 году за кражу апельсинов или поёт песни о том, как холодит плечо калаш в предгорьях Афгана. Дядя Бафомёт – это персонаж, который «когда-то что-то пережил», причём пережил с точки зрения Сыча полную глупость и который этой глупостью пытается Сыча напичкать. В дальней комнате обретается Дед-доед, практически незаметный персонаж, который доедает всё, что плохо лежит. Есть ещё баба Гриша (или любое другое неженское имя), отчуждённость которой показывается через имя-оксюморон.

В общем, мы имеем дело с гиперболизированным слепком провинциальной послесоветской семьи. Чуть ли не всем, кто взрослел в девяностые и нулевые, были известны типажи дяди Бафомёта и тёти Йобы. Это уже наталкивает на первые размышления. Бугурты стали популярны лишь через двадцать с лишним лет после распада Союза, то есть все эти Деды-доеды ушли в историю. Если не повсеместно, то из жизни человека 1998 года рождения уж наверняка. Да и, если считать возраст всех этих Больжедоров, то по отношению к «автору», родившемуся на рубеже тысячелетий, им уже ближе к шестидесяти. То есть в преломлении бугуртов мы сталкиваемся не с классическими советскими мужиками и советскими тётками, а лишь с воспроизводящимися представлениями о них и новой породой новой России – российским жлобьём.

Здесь семейные бугурты продолжают линию русской классики. Практически вся великая русская литература это литература максимально антибуржуазная, она презирает буржуа до икоты, до состояния эсхатологической вражды. Скупердяй, сквалыга, глупый лавочник, подлый коммерсант, лоснящиеся деревенские кулаки и самоуверенный дворянчик – эти типажи русская литература пережевала и выплюнула. Для молодого человека рубежа XIX-ХХ пойти из гимназии в торговлю было просто аморально. Это, кстати, позволило тому же Розанову под конец жизни прийти к поразительному выводу – так сами же вы, писатели, плюясь в собственника, подготовили мужицкую Революцию и в ней погибли вместе со своей литературой. Сразу вспомнят Чехова, что будет верно, но, во-первых, попробуйте вслух сказать «буржуа Чехов» и сплюньте, а, во-вторых, Чехов – это как раз о Сычах, о маленьком, заезженном гоголевском мещанине, которого от буржуа отделял ещё Карл Маркс в «Манифесте коммунистической партии»: «В ледяной воде эгоистического расчета потопила она (буржуазия – прим ПК.) священный трепет религиозного экстаза, рыцарского энтузиазма, мещанской сентиментальности». В русской литературе вообще спутаны понятия «мещанина» и «буржуа». Достаточно сказать, что «Le Bourgeois gentilhomme» Мольера у нас переведено, как «Мещанин во дворянстве», хотя между мещанином и буржуа в русском языке есть существенная разница – мещанин это, скорее, обыватель, скромный и не лишённый тихого обаяния горожанин.

Поэтому семантически Сыч очень точно продолжает линию экзистенциальных романов Достоевского. Он, будучи образованным по верхам обывателем, решается на бунт против Ерохина. А чем живёт и о чём мечтает Ванечка Ерохин? Да ведь это тот самый наглый жлоб-мироед, который рано сдаёт на права и покупает машину; имеет квартиру на сигнализации в девятиэтажке; трудится на «мужской» работе и ходит, широко расставив ноги, будто чего-то добился и чего-то стоит. А кто такая тётя Йоба? Наглая, примитивная женщина, пытающаяся давить прожитыми годами, точно это её килограммы. А родители? «Устройся на работу, вон Ванечка уже третий ларёк открыл, пора в люди выходить!». Кто даст этому отпор? Кто выступит против пошлости и посредственности? Против лишь Сыч, затворившийся в футляре из цветных коней.

В бугурт-тредах заключён посыл, характерный для русской классической литературы – это несогласие с миром, это бунт против пошлости, несправедливости, неправды, восстание против тупых, никчёмных, мясистых буржуа, великий бунт униженных и оскорблённых. Поэтому он так любим русским школьником и студентом. Сил, чтобы стать Раскольниковым нет, но зато есть компудахтер. За ним можно написать историю, которая разовьётся в трагедию, комедию или революционную баталию. Наслаиваясь друг на друга, они создают самовоспроизводящийся интеративный роман. Кроме того, бугурт-треды задают особый языковой горизонт. Как и любое сетевое явление, бугурты работают на стыке языков, регистров и знаков.

Известно, что язык – это живая, изменяющаяся система, которая постоянно что-то заимствует или отдаёт. Но из-за глобальной и моментальной коммуникации в нашу речь проникает слишком много незвучащих, некрасивых слов вроде «хештега», которые засоряют язык. Да, жанр бугурта позаимствовал из Сети множество чужих слов – «тян», «кун», «пекафейс», «нейм», сам «бугурт-тред», но при этом многие из этих слов он ороднил. Есть Одна Тян сначала превратилась в ЕОТ, а затем в мягкую Еотову. Библейские «альфа» и «омега» стали альфачом и нежным Омежкиным. Японское звукоподражание кошке «ня» вылилось в няшу-стесняшу, не придуманную в бугуртах, но прочно там закрепившуюся.

Как когда-то футуристы и имажинисты, бугурты занялись словотворчеством. Кто-то пишет о любомудрии или драколюбии, неумело заменяя «инородную» философию и бокс, но коллективное творчество бугуртов действует тоньше и удачнее. «Битард» стал сычём, а спальня – сычевальней. Предтечей словесного эксперимента стало случайное родительское недовольство: «Сидишь за компом, как сыч». И это красиво, это звучит. Потому и прижилось. А как будет лишиться девственности? Сбросить листву. Соответственно, как зовётся девственник? Лиственник. Личинка – личинус. Вспоминается, как потомки староверов в городке Нинильчик, что на Аляске, вместо «car» ласково, точно про ребёнка, говорят «кара». Здесь тот же принцип. Он положен в канон жанра, который требует от автора изобретательности – нужно так по-русски обыграть заимствование, чтобы оно стало родным и близким. Пиструн, пукан, труханы, чиркаши и прочее раблезианство – это тоже закрепилось в языке молодого поколения из-за бугуртов. Народное творчество на то и народное, чтобы быть немножко грязным и немножко пахнущим. Или вот хотя бы тётя Йоба. Да ведь тут даже не надо ничего пояснять. Как только мы слышим «тётя Йоба», то сразу представляем, как она выглядит. Ведь у каждого из нас в жизни была тётя Йоба. Если не родная, так хотя бы соседка.

Словотворчество бугурта по-настоящему низовое, народное, поэтому, если оно находит отклик, то постепенно закрепляется в лексиконе, выходя из виртуального пространства на школьные перемены, а оттуда попадая в язык взрослых. Пока интеллектуалы упражняются в метамодерне, выжимая из Канье Уэста новую искренность, подлинное, непосредственное творчество уже здесь. Поучаствовать в его создании может каждый. Да, не Бог есть что, но таково не самое худшее проявление сетевой культуры. Можно усмехнуться примитивности бугуртов, но написать стоящее возмущение не очень-то просто. Если не верите, попробуйте. Без таланта в этом литературном жанре не обойтись.

Чем же заканчиваются длинные, семейные бугурты? Как ни странно, Сыч торжествует не всегда. Он слишком часто, чтобы это было просто совпадением, испытывает щемящую тоску. Протагонист видит, как Батя всё реже пьёт травы и стареет, а мать больше не ставит кактусы рядом с комплюдахтером. Тётя Йоба перестала наезжать в гости, а дядя Больжедор так и не откинулся с очередной ходки. Что было, то прошло – больше не осталось повода, чтобы возмутиться. И это хуже всего. Это – горчит. На глазах человека, зашедшего прочитать весёлую обывательскую историю, сами собой наворачиваются слёзы.

И в этом тоже есть что-то русское.

#ПК_публицистика