Почему сегодня невозможен революционный национализм?

Заголовок сразу ставит множество вопросов. Что такое национализм? Что такое революционность? Но ведь национализм революционен даже сегодня, достаточно вспомнить Арабскую весну! Или речь о национализме в западной метрополии? А Украина? Если претерпеть первые вопросы, можно подробно расписать, почему из национализма сегодня не выходит ничего революционного.

Начать как всегда нужно с уточнения понятий. Под национализмом в странах, оказавшихся под советским влиянием, понимаются самые разные вещи. Марксистская традиция наложила на понимание национализма свой отпечаток, который обычно именуют «ложным» или «неправильным», тогда как это просто другая теория, также имеющая право на существование. Внутри же западной истории национализма существует множество подходов к понятию национализма: есть примордиалисты, утверждающие бытие нации в качестве константы; есть конструктивисты, у которых нация творится волей интеллектуалов на основе заданной общности; есть промежуточные типы, а также инструменталисты – что-то вроде диких конструктивистов: хочешь басков тебе создам, хочешь детей моря. В-третьих, подход ультра-конструктивиста Эрнеста Геллнера отличается от подхода умеренного конструктивиста Бенедикта Андерсона. Марксист Эрик Хобсбаум понимает национализм иначе, нежели неопримордиалист Энтони Смит. В-четвертых, существует типология национализма, как политической группы, куда может войти любой человек, разделяющий определённые ценности и национализма этнического, куда можно попасть, только обладая некими врождёнными качествами. Поэтому сначала нужно уточнить, что же здесь понимается под национализмом.

Национализм – это принцип, согласно которому источником суверенитета является народ, который формирует представительную систему власти. В феодальном обществе источником суверенитета является монарх, которому право на власть вручил Бог. С началом Нового Времени активизируется борьба за суверенитет – подросшая буржуазия пытается отобрать его у аристократии. В итоге ей это удаётся в ходе двух важнейших событий: Американской революции 1775-1783 гг. и Великой Французской революции. То есть хронологически национализм стал политическим движением в последней четверти XVIII века, когда горожане в ходе вооружённой борьбы завоевали себе право суверенитета. Отныне их интересы представлял не монарх и аристократия, а они сами через систему выборов. Монарх мог и остаться, играя символическую, но важную роль, а за поверженной аристократией оставались какие-то исключительные права, вроде крупного землевладения. То есть нация – это народ, осуществляющий политическое представительство.

Так было в первой половине XIX века, когда по Европе прокатилась волна национальных революций. Но что такое революция? Это ещё более многозначный термин, нежели национализм. Революция означает поворот, движение, которое только началось и уже заканчивается, из-за чего разглядеть его бывает очень сложно. Ведь революция – это быстрое и качественное изменение Системы. Революция может быть культурной, как у Мао; экономической, как в случае неолитического производственного перехода; политической, как в 1917 году. Во всех случаях быстро и качественно был пересмотрен какой-то сегмент имеющейся Системы. Даже в случае Неолитической революции то, что произошло за несколько тысячелетий, было молниеносным рывком по сравнению с предыдущим человеческим опытом. Революция в короткий срок изменяет сущность какого-то понятия или состояния.

Изначально революционность национализма заключалась в том, что он силой отнял привилегии и суверенитет у аристократии. Ими начал обладать народ – поначалу формально, нежели реально, но это смещение как раз и можно назвать революционным. К примеру, 20 апреля 1792 года Национальное собрание Франции объявило войну Леопольду II, императору Священной Римской империи. Так впервые в человеческой истории была объявлена война от имени нации, обладающей суверенитетом, то есть возможностью создать чрезвычайную ситуацию, которой бы подчинились другие. Успех революционной французской армии был поразительным, ведь аристократическую функцию – воевать и умирать за себя, за идею, за государство, доверили народу. Причём не в качестве пушечного мяса, а в виде субъекта – рекрутская армия стала призывной, куда в том числе пошли реально мотивированные люди, ощущавшие себя новыми рыцарями. Кроме того, призывную армию гораздо проще пополнять. Всеобщую воинскую повинность, введённую во Франции 23 августа 1792 года, можно считать днём основания современных наций. Для первой половины XIX века армия была лучшим институтом по формированию нации – всеобщее образование в основном вводится лишь во второй половине столетия.

Ещё один пример революционной экспроприации национализма – это изменение языка вроде эволюции слова «джентльмен», т.е. родовитого человека. В энциклопедии «Британника» начала XIX века джентльменом называли нетитулованного дворянина, обычно младших отпрысков феодалов. Таков был смысл слова, начиная со Средневековья, хотя в обиходе Нового времени джентльменом называли обеспеченного человека, не имеющего потребности в заработке. Но уже к середине XIX века в той же «Британнике» к определению добавляется, что джентльменом из вежливости ещё называют утонченного, порядочного человека. Если во Франции народ распространил на себя аристократические привилегии снизу и в ходе революции, то в Англии этот процесс был более плавным и шёл сверху.

Причина далековата от Нового Времени. Дело в Великой Хартии вольностей 1215 года, когда бароны вместе с церковью добились от короля Иоанна Безземельного «свободы». Обычно это трактуют как демократическое завоевание, но, скорее, это передел власти в Англии между королём, баронами и церковью. Сложился триумвират, участники которого до конца XVII века бодались за контроль над церковью. К концу XVII столетия в этой борьбе победила аристократия, отделив от государства не церковь, а короля. Англиканская церковь в Великобритании до сих пор не отделена от государства, тогда как полномочия монарха порезаны. Эта уникальная ситуация позволила создать английскую нацию сверху, когда правящая аристократия сознательно или (а куда без этого) под давлением снизу распространяла свои привилегии на всё более разнообразные социальные группы.

Если национализм XIX-го и начала ХХ вв. отвоёвывал суверенитет у аристократии, то национализм второй половины ХХ века выцарапывал его у колониальных стран. Национально-освободительная борьба в Африке или Азии могла идти под влиянием левых идей и СССР, но она всё равно была национальной – народ отбирал право на суверенитет у колониальной администрации. Ведь поначалу и лозунг Американской революции был «No taxation without representation» – «Нет налогам без представительства», когда заколонизованные американцы восстали ради обретения субъектности, в которой им отказывала Британия.

Правда, национализм во второй половине ХХ века столкнулся с рядом проблем. Народы, поздно обретавшие суверенитет, запрыгивали на подножку уходящего поезда – XIX век закончился, появилось телевидение, развитая международная торговля, социалистический и капиталистический блоки, вот-вот должен был появиться Интернет... Приходилось выбирать: советский и американский политические проекты были подчёркнуто наднациональны, а после Холодной войны и выбирать не пришлось – мир подчинила глобализация западного типа. Нации, как самостоятельные политические субъекты, стали утрачивать свои позиции – вступление в тот же Европейский союз или ВТО означает отказ от части суверенитета. Мир стремительно укрупняется – достаточно сказать, что в 2016 году «незаметно» возник колоссальный торговый блок, «Trans-Pacific Partnership» («Транстихоокеанское партнёрство»), участники которого дают до 40% мирового ВВП. Быть сегодня полностью самостоятельным не получается даже у Северной Кореи, провозгласившей курс на автаркию. Нации перестают быть нациями, то есть поступаются частью своего суверенитета ради участия в глобальных проектах и структурах.

С одной стороны нации потихоньку сливаются в новые общества, а с другой они же дробятся, разлагаются на плесень и липовый мёд. В эпоху, когда радио и газеты принадлежали, либо контролировались государством, власть могла успешно национализировать население. Но во времена, когда легко можно создать собственное СМИ или виртуальный канал, а под рукой самая разная информация, такой привилегии у государства больше нет. Да, за ним остались системы всеобщего образования, армии, исключительное право на владение историей, языком и культурой, но вне этих привилегий множатся миллионы и миллионы мнений, идей, проектов, групп, причём групп необязательно радикальных, но групп, которые просто не обращают внимания на национальные интересы. Они живут вне этого и без этого.

Национализм сегодня зажат между наковальней глобализации и молотом дефрагментации. Зажат так же, как когда-то в ХХ веке между коммунизмом и капитализмом оказалась зажата центральная Европа, родившая фашизм, который был революционен в том смысле, что кардинально пересмотрел элементы существующей Системы. Но что сегодня в подобной ситуации может дать национализм? Причём – дать революционного, огненного, небывалого?

А ведь в том-то и дело, что ничего.

Основная задача национализма – передача сословных привилегий народу, который начинает осуществлять своё политическое представительство, завершена не только в метрополии, но и в полупериферии. Чехи, румыны, тунисцы, турки, киргизы вполне себе являются нациями, каждая из которых существует не без проблем, но всё же существует. Сразу вспомнят Арабскую весну, начавшуюся именно как национальные выступления против «сословий», под которыми восставшие понимали коррумпированную родовую, клановую элиту, чьи привилегии должны принадлежать всему народу. Каков же итог этой весны? Национальный посыл недовольных «граждан» быстро сменился недовольством исламистским. Девочек или мальчиков из «Twitter», выкрикивающих антиправительственные лозунги на первых месяцах «революций», вскоре сменили бородатые мужики из немножко других организаций. В Ливии «национальное» государство распалось по конфессионально-клановым границам. В Сирии гражданский протест перерос в сектантскую войну. В Египте на демократических выборах победили «Братья-мусульмане», которых в ходе переворота свергли египетские военные. Реально национализм победил лишь в Тунисе, где сжёгся Мухаммед Буазизи, да и то поначалу к власти там пришли умеренные исламисты.

Можно ли считать тунисский сценарий революцией? Особенно если учесть, что революция – это быстрое и качественное изменение Системы? Переход от Советского Союза к Российской Федерации это революция, переход от феодализма к всенародно избираемому парламенту это революция… но когда один президент сменяет другого, когда не изменяются ни экономические основы Системы, ни культурные, то речь идёт просто о корректировке курса, о внесении поправок, о радикальном реформизме и не более того. Ведь в том-то и дело, что при всём своём разнообразии, национализм сегодня способен лишь на реформизм. Редкие исключения – это баски или курды, ещё не реализовавшие своей субьектности, отчего их «национализмы» являются революционными.

Идея национализма отжила своё в ХХ веке. Потому, кстати, она так хорошо сегодня описана. Множество исследователей второй половины ХХ века, таких как Хобсбаум, Смит, Грох, Андерсон, Геллнер и др., даже не столько описывали национализм, а подводили его исторический итог. Примечательно, что внимание того же Бенедикта Андерсона, которого у нас цитируют чаще остальных, было прочно приковано к национализмам не Европы, а юго-восточной Азии, где он, кстати, и умер.

Если в XIX веке националистические движения чаще всего являются демократическими и республиканскими, как у того же Гарибальди, то сегодня националистические движения, скорее, более правые и консервативные. Вот хотя бы Марин ле Пен, которую часто не считают националистской, потому что она не предлагает «хачить мочей». Тем не менее, лепеновская риторика это как раз попытка адаптировать идеи республиканского национализма под современный мир. Раз ЕС отчуждает суверенитет французского народа, значит, мы пересмотрим с ним отношения. Глобализация и рынок направляют во Францию сотни тысяч мигрантов – хорошо, мы свернём остатки своего колониального проекта (отказ от воссоединения семей) и вложимся деньгами в североафриканскую экономику, чтобы у потенциальных мигрантов был резон оставаться дома. Что в этом революционного? Ничего. Это обыкновенный социальный реформизм с правых позиций. Тоже самое касается остальных легальных националистических партий Европы. Кто-то не хочет видеть в своей стране мусульман, кто-то выступает против абортов, кто-то против хиджаба, но никто не предлагает того, что могло бы провернуть Систему вокруг национального болтика. Национализм метрополии предлагает просто калибровку курса. Вот и всё.

Но как же нелегальный национализм? Здесь всё проще. Его просто нет. «Нет» не значит нет как факта, а значит, что отдельные героические группы и маргинальные сообщества не делают и не сделают в политике погоды. Да, полупереферия сегодня может родить что-то вроде трайбалистского национализма – армяно-азербайджанскую рознь, гонения русских в Средней Азии или конфликт на Украине. Но революционно ли это? Нет, не революционно. Это обыкновенная межнациональная рознь, итоги которой не несут ничего нового, кроме очередных смертей. При всём пафосе украинских событий, что в этой стране изменилось по-настоящему? Вопрос, не требующий ответа. Если представить, что в недавних армянских событиях народ бы массово поддержал «Сасунских храбрецов», то всё бы кончилось банальными антироссийскими выступлениями и переориентацией страны на Запад. А революция – это не когда меняются хозяева, а когда хозяином становишься ты сам.

Находясь на позиции национализма сегодня невозможно совершить что-то революционное. Ведь принципы национализма в метрополии и полупериферии уже воплощены – народ обрёл субъектность. Националистам просто нечего предложить массам, поэтому они прибегают к двум сценариям. Первый «радикальный» – националисты пытаются внушить народу, что он отовсюду угнетаем, поэтому нужна революция, дабы добыть себе исключительные права. Но любой радикал обязательно столкнётся с тем, что народ просто не ощущает угнетения (там, где народ угнетение ощущал, и оно казалось критичным, революция произошла), отчего рождается другая мысль – «народ не тот», «рабы по культуре» и т.п. Второй сценарий «умеренный» – это попытка корректировки сложившейся Системы, когда в стране кризис или ущемление каких-то «свобод». В лучшем случае национализм может претендовать на реакционную функцию. Далеко не всем нравится глобализация и далеко не все, кому она не нравится, являются левыми. Поэтому национализм той же Ле Пен может быть успешен, но успешен лишь как попытка бросить националистический якорь из послемодерна в модерн, чтобы страну и нацию не унесло течением времени.

Чтобы как-то качественно изменить Систему, нужно находиться в точке, расположенной вовне. Этой точки национализм создать не может, потому что в эту Систему он уже включён. Сегодняшние попытки революционизировать национализм это как попытки возродить каменные орудия в эпоху железа. Они просто будут неэффективены. Национализм имеет смысл в условиях, когда народ не имеет политической субъектности (как у палестинцев, тибетцев, сикхов), но не в условиях, когда он эту субъектность, пусть и во много фиктивную, получил. Попытка же радикалов внушить народу, что его обманывают, а власть является антинациональной, закономерно заканчивается народным непониманием и ответными обвинениями в вековом рабстве.

Впрочем, из общего национального ряда есть исключение. Зовётся оно Россия. И о русском национализме, его перспективах и условиях существования нужно говорить отдельно. Нет, речь, конечно же, не о том, что русский национализм революционен и он «сможет». Просто это действительно отдельный случай со своей спецификой. Но о нём в следующей серии цикла.

#ПК_статья #ПК_этнография #ПК_теория #ПК_фильм