Почему сегодня нереволюционно ничего.

Есть революционные личности, есть революционные поступки, но вот революционных идей и революционных движений не сыскать. Это не вина «революционеров». Просто тот набор радикальный идей, который сегодня существует, не может осуществиться по причине того, что в той или иной степени он уже осуществлён. А маргинальные группки тех, кого Система в себя включить никак не может, никогда не станут революционными движениями как раз в силу своей маргинальности.

Революционные движения есть там, где сохранилась потенция идей, которая их питает. Там, где народ не имеет политической субъектности, там актуален революционный национализм. Там, где народ реально изнывает от неравенства доходов, там актуален революционный социализм. Но сегодня это страны и движения не метрополии (Запад) и не полупериферии (Восточная Европа, Турция, Россия и т.п.), а совсем глубокой периферии, куда можно отнести даже не Колумбию, где «FARC» признало своё поражение, а Йемен, Сирию, некоторые страны Африки и Азии.

Начать нужно как всегда издалека. Есть в центральной Америке такая страна, как Никарагуа. В отличие от других стран региона в Никарагуа низкий уровень убийств на сто тысяч населения – 13,6. В Гондурасе 56,7, в Белизе 41.4, в Гватемале почти 30, в Панаме 22, хотя вот в Мексике ненамного больше – около 17, но в точных цифрах это почти 26000 трупов в год. Но всех переплюнул Сальвадор, образование, соперничающее с Сомали, где уровень убийств примерно как в аду – больше 100. Но почему в Никарагуа такой крохотный по меркам региона уровень убийств, если эта страна не так давно пережила кровавую гражданскую войну, пережила диктатуру правых и марксистов, если Никарагуа бедна, многорасова, если там ворох социальных проблем, если там до сих пор есть сильная оппозиция и остатки contras? И, наконец, самое важное – почему Никарагуа, которая является транзитной страной на пути наркотиков в США, не славится разгулом банд?

Потому что Сандинистская революция.

Ещё в 1979 левые совершили революцию – свергли наследственную диктатуру семьи Самоса, которая правила страной с 1936 года. Диктатура была отвратительной даже по меркам Латинской Америки. Именно про Анастасио Самоса Франклин Рузвельт сказал известную фразу: «Самоса может быть и сукин сын, но это наш сукин сын». Революцию поддержала церковь – ещё при семье Самоса местный епископат опубликовал решение, что верующие могут защищать себя с оружием в руках в ответ на насилие. После победы церковники, придерживающиеся идей «Теологии освобождения» даже получили министерские портфели. Но официальная католическая институция, резко выступавшая против «Теологии освобождения» (прекрасны рассуждения о том, что классовая идея рассекает на части мистическое тело Христа), подверглась левым репрессиям. Сандинисты выиграли Гражданскую войну, но, что удивительно, во главе с Даниэлем Ортегой оставили власть в ходе демократических выборов 1990 года. В 2007 сандинисты на выборах вновь приходят к власти. Но вот что меняется. Сандинисты и Ортега публично извиняются перед Католической церковью; Ортега пообещал оставить практику социального радикализма; сандинисты из левых революционеров превращаются в левых традиционалистов; собственность крупных капиталистов объявляется неприкосновенной, мол, она должна работать на общее благо; проводится курс на социальное и национальное единство. Народ Никарагуа вообще религиозен и поэтичен – Ортега умело мобилизовал культ католический и культ великого поэта Рубена Дарио, стихи которого в Никарагуа можно встретить буквально повсюду.

Национальная идентичность, сформировавшаяся в Никарагуа, оказалась сильнее идентичностей, которые могут предложить молодым людям банды. Да, с ними в Никарагуа борются жёстко, но жёстко с ними борются и в Мексике, вплоть до задействования танков, толку-то? Никарагуа же, являясь бедной страной, такой проблемы в целом избежала, хотя по европейским меркам там всё равно страшно. А вот в Сальвадоре, который неподалёку, считать себя сальвадорцем как-то не комильфо – гораздо круче считать себя индейцем или членом банды «MS 13». Ведь не все национальные проекты успешны. Там, где они не удались, развивается параллельная социальность, которая берёт функции государства и национального мифа на себя.

Сандинистская революция была одной из последних реальных революций, в ходе которых Система качественно изменилась. Её инверсия показывает, как с одной стороны успешный национальный миф на корню рубит параллельную социальность картелей, а с другой показывает, как вчерашние революционеры прекрасно встраиваются в глобальную Систему. Это, опять же, свойство даже не революционеров, а эгалитарная природа самой революции.

Жил на Западе праволиберальный русист Мартин Малиа. Будучи прилежным учеником Михаила Карповича, он перенял понимание России, как вечное отклонение от нормы, которое надо даже не понять, а исправить. Впрочем, рыночная апология и антимарксизм не мешают быть Малиа большим историком. В последней своей книге, которая по воле редакторов получила название «Локомотивы истории: Революции и становление современного мира» Малиа находит феноменологический корень революций в милленаризме и средневековом христианстве: «Революция продолжает Христианство и противоречит ему. Она есть наследница Христианства и в то же время его противница». Ведь поначалу революции (точнее «полуреволюции») не были политическими. Они были религиозными, антицерковными, как у разного рода еретиков, гуситов и лютеран. Ведь что предшествовало Французской революции? Напряжённая работа таких интеллектуалов, как Руссо, Монтескьё и Вольтер, вырабатывающих политические и правоведческие теории. Что предшествовало более ранней Английской революции? Да ничего, люди размышляли о теологии. Политическая мысль в духе Локка и Гоббса возникла по ходу Английской революции и после неё. Формирование политических идеологий в Англии XVII века ещё лучше показано в книге известного британского историка Квентина Скиннера «Свобода до либерализма».

Малиа пишет, что революции проходят путь не только от политизации религии к религиозации политики. Революции ещё и дрейфуют. Поначалу революции произошли в метрополии, в самых развитых странах Запада. Затем революции начали смещаться на менее развитый регион, тогда им была центральная Европа, а потом перекинулись на самый отсталый европейский регион – Россию. Затем, уже в ХХ веке, принцип революции шагнул в Азию, Африку и Латинскую Америку (здесь есть ряд оговорок). По Малиа революции не только движутся по широтам и меридианам, но со временем меняют своё содержание. Революции, отправляясь на Восток, радикализуются, ведь чем дальше место проведения революций от места её зарождения, т.е. метрополии, тем она злее и кровавей. Просто потому, что там отсутствуют те условия, которые вызвали её к жизни в самой Европе – влияние античности, христианство, западноевропейский феодализм, экономический достаток. Революция всегда берёт часть себя от режимов, которые уничтожает, потому, чем дальше на Восток, тем больше крови, потому, чем дальше на Восток, тем революция эгалитарней. Ведь социальный разрыв, который революция пытается устранить, там гораздо больше.

На третьем этапе революционного расширения, т.е. в эпоху социалистических революций, Малиа наконец-то увидел их конец. Октябрьская революция попыталась подняться над идеей нации и представительской демократии в планетарном масштабе, но в итоге потерпела неудачу, продемонстрировав, что: «второго, социалистического пришествия 1789 г. не будет, что в реальной современной истории существует только политическая республика и что попытка “возвысить” ее над “государством всеобщего благосостояния” отбрасывает общество к рабству худшему, чем при “старом режиме”». В мире победила одна цивилизация, один экономический строй, одна модель развития, одна идеология и одна революция, которая всё это и утвердила – революция национальная, добивающаяся права народа на субъектность с помощью демократических институтов.

Впрочем, Малиа осторожно добавляет, что в мире ещё полно социального неравенства, которое подпитывает утопическую политику: «Кто знает, какое благое эгалитарное дело в следующий раз будет извращено милленаризмом и насилием. Вечное возвращение революционного мифа в новых и неожиданных обличьях еще долго не даст нам покоя». С одной стороны это типичная оговорка, чтобы, в случае чего, отсечь навязчивую критику и не сесть в лужу, но что если оставить позади идеологии модерна и всё-таки поискать революционность в новой «утопической политике»?

Стоит вспомнить определение Карла Мангейма, что утопическое мышление – это мышление, ориентирующееся на идеальные образы. Тогда, во-первых, в капитализме, либерализме и демократии много утопического – это и вера в то, что данная триада самое справедливое общественное устройство, и маниакальная тяга эти ценности навязать, и религиозный по форме культ вокруг этих понятий. Во-вторых, для того, чтобы что-то было революционным, оно должно обладать схожим набором идеальных, утопических ценностей. В-третьих, этот революционный набор должен качественно оппонировать сложившейся планетарной Системе, иначе он будет включён в неё на правах ещё одного товара.

И вот когда мы с этих позиций начинаем поиск какой-то революционной утопии, то нас тут же постигает разочарование. Мы смотрим на венгерскую правую партию «Йоббик», одну из самых «радикальных» партий Европы, и видим, что она заседает в Европарламенте и парламенте Венгрии, призывает сплотиться вокруг национального государства и ограничить в правах цыган. «Антиглобалистский» «Йоббик» имеет связи с Москвой, но в 2016 году вдруг выступил против выхода из ЕС, мол, теперь есть шанс реформировать его механизмы. То есть «Йоббик» вполне себе включён в существующую систему отношений, просто хочет занять в ней место повыше. Причём «Йоббик» это ещё не так скучно, потому что множество других «правых» и националистических партий в Европе вообще выступают с достаточно умеренными (что не спасает их от обвинений в фашизме) требованиями.

Или можно посмотреть на левых, посмотреть на их икону – 1968 год – когда Париж, а потом и Европа вспыхнули огнём беспорядков. По этому поводу есть следующий анекдот. Философ Александр Кожев спрашивает Жан-Поля Сартра: «А что это у вас там случилось?». Сартр изумляется: «Как что? Революция!». «И сколько погибло человек?» – интересуется Кожев. «Ни одного» – отвечает Сартр. «Ну, тогда какая же это революция!?» – праведно восклицает философ с русскими корнями. В реальности погиб один полицейский и один студент, но Май 68-го многими всё же считается революцией. Хотя скорее это был радикальный реформизм – народилось послевоенное благополучное поколение, западноевропейское общество обзавелось средним классом, а политическая, образовательная, культурная ситуация осталась на уровне первой половины ХХ века. Вот молодые люди и высказались об этой Системе коктейлями Молотова. Но случилось страшное – Система молодых людей услышала. Одна из самых известных персон 68 года, анархист Даниэль Кон-Бендит, теперь чинный депутат Европарламента. Там он дискутирует с представителями «Йоббика». Один из вождей красных, Марк Кравец, стал одним из шефов обуржуазившейся французской газеты «Либерасьон». Кстати, бывший главный редактор «Либерасьон» Серж Жюли, был одним из лидеров Мая 68-го, но потом антикапиталист продал «Либерасьон»… Ротшильдам! Недавно умерший Андре Глюксманн, участник майских беспорядков, маоист и левый философ, позже стал обеспеченным апологетом капитализма и демократических бомбардировок полупериферии (была даже такая шутка про то, что если масса измеряется в килограммах, то русофобия измеряется в глюксманнах). Или Бернар-Анри Леви, который вовремя перестроился и вместе с Глюксманном отстаивал благость бомбардировок Сербии. На самом деле десятки их. Для чего были перечислены эти вчерашние революционеры, выбравшие себе глянцевую жизнь? Для того, чтобы показать – капитализм, против которого эти люди когда-то боролись, является очень прочной, но в тоже время очень гибкой Системой. Прекрасный революционный пафос Мая 68-го лишь придал её большую упругость. Левые идеи наравне с правыми были впитаны Системой и переработаны, что укрепило всю социальную организацию.

С другой стороны, раз постоянно говорится о наличии глобальной Системы, то есть о доминирующей в мире Империи, то должны быть и варвары, которые эту Империю будут покорять. Но кто подходит на эту роль? Антиглобалисты? О них хорошо высказался философ Валерий Подорога: «Антиглобалисты действуют как новые революционеры, они что-то демонстрируют, чему-то сопротивляются… Но если вы спросите, а что за этим последует, – они ничего вам не скажут. Они просто уверены в том, что общество, которое они атакуют, настолько крепко и настолько готово все выдержать, что эти демонстрации – вовсе не удары, а своего рода пощечины, способные лишь слегка встряхнуть капитализм, ничего не разрушая, взбодрить общество, чтобы оно решилось что-то подправить. Антиглобалисты стали частью непрерывного процесса реформирования капитализма».

Вот это очень важный вывод. Сегодня нет революционеров. Сегодня все реформируют капитализм. Его реформируют феминистки, Майдан и Новороссия, успешные левые профессора из университетских кампусов, националисты всех мастей – даже те, кто против власти процента… да лучше даже не продолжать.

Поэтому самый логичный выход для революционера сегодня – принять ислам и реализовывать эту альтерглобалистскую программу во всей его вариативности от «Хезболлы» до «ИГ». Но такой выбор хоть и логичен, потому что других крупных революционных движений просто нет, но неприемлем. Впрочем, не для всех – в радикальный ислам регулярно переходят представители всего европейского политического спектра. Вот как бывший «правый» Анатолий Землянка, засветившийся на позорном поприще палача. Если человеку хочется радикализма, крови, смертей и войну за глобальную идею, то модерновые проекты могут ему предложить разве что службу в картонно-пафосном подразделении или нападение на опорный пункт полиции, а ислам – взрыв небоскрёбов, бесконечную войну на Ближнем Востоке, уничтожение национальных государств и сотни «мучеников за веру» каждый день. Для людей, которые хотят радикализма, выбор очевиден.

Есть ещё городские племена, на которые тоже, впрочем, не стоит сильно уповать. Концепция городского племени позволяет создать паразитическую группировку, которая будет относительно автономно существовать в подбрюшье раздутого мегаполиса. Это здорово и очень интересно. Но реальный масштаб такое племя может приобрести только в странах, где ослаблен национальный иммунитет. Вот как в Сальвадоре или Нигерии. Тем более нужно понимать, что различные маргинальные группы тех же русских националистов, выстраивающих свои странные конструкты, городскими племенами или тем более сектами не являются – для этого у них нет ни своей территории, ни желания преодолеть стиль ради идеи, ни даже попыток придать своей идейности какую-то оригинальность, нонконформизм.

Чтобы быть революционным, нужно занять такую методологическую позицию, откуда можно было бы качественно пересмотреть сложившуюся Систему. Но такой позиции сегодня не существует. Любимые аналогии с Римской империи некорректны – Рим не контролировал всю планету, варварам было откуда прийти. Сегодня в Систему включён национализм (как осуществление народом политического представительства), туда же включена левая идея – марксист, правильно разбушевавшийся о несправедливости капитализма, должен понимать, что бесплатные трамваи во Флоренции народу добыл не коммунизм, а его противник. Туда же включены маргиналии – феминистки, расовые меньшинства, гомосексуалисты и даже мигранты, революционную орду которых абсорбируют социальные льготы. Простора, откуда можно было бы нанести удар, просто не осталось. А того пятачка, на котором собрались НС или обезбашенные левые, хватает лишь для того, чтобы потоптаться на месте.

Впрочем, не стоит отчаиваться. Если вам скажут, что мир не изменить, следует ответить – не больно-то и хотелось. Ведь один революционный вариант всё-таки остаётся. О нём поётся в одной хорошей русской песне.

#ПК_статья #ПК_этнография #ПК_теория