Почему я не ем «куриные кубики».

Еще относительно недавно главной приправой российских хозяек были «куриные кубики» – химическая отрава, которую, тем не менее, добавляли везде. Даже если на жёлтом брикете, похожем на миниатюрный золотой слиток, была нарисована не курица, а гриб или корова, приправу всё равно называли «куриным кубиком». И, наверное, поэтому я её терпеть не могу, хотя друзья сдабривали приправой хлеб и, ничего – ели, называя порошок «посыпушкой». Выражение «куриные кубики» вызывало и вызывает во мне ощущение гадливой брезгливости, унижения и глубокой, засевшей в подкорке печали, связанной с детскими воспоминаниями.

Стояла холодная зима 1992 года. В один из воскресных дней улицу заволокло специфической дымкой, значит, температура опустилась ниже сорока градусов. Несмотря на стужу, мы с отцом куда-то брели. Впереди шёл папа и молча курил, а сзади ковылял я с санками. С горки, на которой стоял наш двухэтажный барак, было видно, как вдалеке извивается темная змейка какой-то невероятной очереди. Я сразу понял: еще метров триста и мы тоже станем частью этой гадюки. Шли мы как раз туда.

Люди в очереди семенили, прыгая на месте от холода, к некому странному объекту бледного цвета. Сейчас бы я сказал, что он напоминал Каабу в Мекке, а собравшиеся – паломников, совершающих хадж. Но мне тогда было семь лет и я думал, что это просто гигантский снежный куб высотой с двухэтажный дом. Зачем мы туда шли стало понятно только через часа полтора, когда настал наш черед приобщиться-поклониться снежному кубу.

Кубом оказался огромный, слипшийся на морозе ком бройлерных кур-птеродактилей – гуманитарная помощь из Америки для молодой российской демократии. Рядом с куриным кубиком стоял усатый дядька в синем фартуке, надетом поверх тулупа. Он заводил бензопилу и срезал с куба аккуратные прямоугольные куски, которые тут же, на специальной плахе рубил топором. Далее фрагменты шли на весы, а потом — в авоськи собравшихся.

Не могу сказать, сколько от куриного куба досталось именно нам, наверное, немного, потому что отец к этой курице даже не притронулся. Он всё также мрачно молчал и курил, а разрубленных птеродактилей на санках вёз я, причем вёз без особого труда. Мрачность отца передалась и мне. Сейчас сложно сказать, что конкретно я чувствовал, но в груди засела обида: даже в семь лет мне казалось, что история с куриным кубиком – это какое-то свинство и издевательство. Покорная очередь к кубу-Каабе, бензопила и инфернальная геометрическая фигура американских бройлеров засели в подсознании, как заноза.

Я даже не знаю, ели ли мы эту демократическую курятину или, оттаяв, она превратилась в лужу зловония и слизи?

Спустя почти двадцать пять лет, я спросил у отца про зимний воскресный день 1992 года. Тот ответил, что не помнит. Действительно, ведь ничего особенного в сущности не произошло: ну гуманитарная помощь, ну куриный куб-Кааба, ну птеродактиль на санках. Зачем это держать в памяти? Однако отец случай всё-таки запомнил, просто не признается. Впрочем, я бы на его месте тоже не признавался, что ходил на поклон к куриному кубику-великану. А вы бы признались?

#ПК_свидетельство