В октябре 2016 года Россия передала Казахстану череп Нурмагамбета Кокембайулы – человека, считающегося в соседней стране национальным героем. Новость осталась почти незамеченной, а жаль. Ведь Нурмагамбет Кокембайулы или, как его ещё называют, Кейки-батыр участник национал-освободительной борьбы, что на бывших окраинах Российской империи переводится как «режь русских». Но пикантно даже не это. Пикантность в том, что голову Кейки-батыру отрубили советские красноармейцы.

Сам Кейки-батыр лишь один из второстепенных лидеров Тургайского восстания, ещё одного племенного погрома из серии бунтов 1916 года, пронесшихся по «российской» Центральной и Средней Азии. Окончательно усмирить их смогла только советская власть, да и то под конец Гражданской войны, когда руки наконец-то дотянулись до азиатских окраин. В итоге сложился такой запутанный клубок отношений между народами, Системами и идеологиями, что многие в нём завязли до сих пор. Так, возвращение черепа Кейки-батыра стало в Казахстане чуть ли не национальным праздником. Для того, чтобы разобраться почему так произошло, стоит вникнуть в межнациональные и колониальные отношения России того времени.

Во-первых, в Российской империи до самого её конца не существовало единого юридического поля. Отношения между её многочисленными народностями определялись сложнейшим ворохом отдельных указов, положений, ситуаций, волей отдельных чиновников и того, как тот или иной край, а также народ вошёл в состав Империи (в ходе завоевания или договора). Так произошло с тем же «Казахстаном». Территории Младшего и Среднего жузов (т.е. группы казахских родов), были присоединены к России в первой половине XVIII столетия, а полное подчинение казахов России произошло лишь во второй половине XIX века. Младший и Средний жузы вступили в состав России добровольно-принудительно – казахские племена боялись джунгар, поэтому предпочли перейти под российский протекторат. Взамен казахи обещали быть верными России, перестать разбойничать, обменять пленных и рабов, не воевать против казаков, калмык, башкир и других российских подданных. Тем не менее, новые территории долго не подвергались имперской колонизации, а продолжали жить по своим законам.

На территории подчинённых Жузов всё также собирались советы аксакалов, суды биев, существовало рабство (где, кстати, оказывались и русские), а ханская власть наличествовала в Младшем и Среднем жузах до 1820-х годов. Тогда казахские территории вошли в т.н. «Область сибирских киргизов» и над ней поставили генерал-губернатора. Был составлен «Устав о сибирских киргизах», по которому образовали округа во главе с окружными приказами. Ими руководили ага-султаны, т.е. старшие султаны, избираемые другими султанами. Старшие султаны приравнивались к воинскому званию майора и после трёх годов службы имели право стать дворянами. То есть местная элита не ассимилировалась, а инкорпорировалась в сложный имперский аппарат.

Во-вторых, обладание определённой этничностью в Империи влекло за собой соответствующие обязанности и привилегии. Петербург делал ставку на лояльность национальных элит, которых либо подчинял, либо покупал, приводя к российской присяге. Нерусские элиты были привилегированнее городских или, тем более, деревенских «русских». Сами казахские племена с 1822 года получили статус инородцев. Слово это приобрело уничижительный оттенок позднее. Инородцы делились на осёдлых, кочевых, бродячих, крещёных и некрещёных. Их закрепощение было запрещено законодательно, поэтому народы и племена, платившие ясак, были лично свободными. Интересно дело обстояло и с воинской службой. До 1874 года большинство нерусских народов было освобождено от рекрутского набора. И хотя со временем всё больше народов включалось в модернизированную Систему, инородцы продолжали обладать рядом привилегий. Так, коренное население сегодняшнего Казахстана на службу в армию не призывалось. Служили лишь местные русские. Это и вышло боком. В 1916 году, когда власть решилась мобилизовать коренное население на фронтовые работы, степняки, воспользовавшись, что массы русских были на фронте, восстали и под руководством части вышедших из подчинения «элит» устроили резню.

В-третьих, на исходе существования Российской империи русских в ней было меньше половины населения, примерно 44,6% (см. данные «Социальная история России» Б. Миронова). Тем не менее, примерно со времён Александра III проводилась языковая и этническая русификация. В случае южных границ разорялись традиционные местожительства казахов, на которые по Столыпинской программе переселяли русских крестьян. Для них был создан фонд переселенческих земель, откуда у кочевников и полукочевников изъяли почти сорок миллионов гектар. Естественно, в Центральной Азии возникло социальное и национальное недовольства, успешно купировавшиеся стабильностью Системы, но когда она в ходе войны пошатнулась, то всё сразу начало трещать по швам. Слишком уж были этнические меньшинства заинтересованы в том, чтобы существующая Система рухнула. Отсюда, кстати, непропорционально большая доля нерусских в революционном движении. К тому же Системе физически не хватало образованных городских русских, чтобы успешно осуществить русификацию тогда, когда национальные страсти этой русификацией уже были разбужены.

Вообще, первые восстания и первые погромы, сотрясшие ещё живую Российскую империю, были устроены отнюдь не социалистами, а, если можно так выразиться, «националистами». К примеру, первый серьёзный предреволюционный бунт в Российской империи был отнюдь не буржуазным или социалистическим, а этническим. Он произошёл в 1915 году. Было, конечно, августовское купание коней в Мойке, когда толпа разбила немецкое посольство в Петербурге, сбросив с его вершины в воду изваяния лошадей, но это вполне типичная для Европы августовская эйфория. А в мае 1915 года толпа три дня громила в Москве немецкие фабрики и потом была разогнана войсками. «Немцы» к тому времени составляли примерно 20% российского генералитета, на фронтах армия терпела поражения, в обществе нарастала антинемецкая истерия (ещё в 1914 запрещались даже детские ёлки, устраеваемые на Рождество по григорианскому календарю). Утром 26 мая 1915 года женщины, шившие для армии, собрались у Комитета великой княгини Елизаветы Фёдоровны. Женщины, многие из которых были вдовами убитых на фронте, ожидали очередного рукодельного заказа. Но его в этот раз не было. Разразился скандал, женщины объявили, что княгиня-немка отдала все заказы на шитье немецкой фабрике «Мандаль». Следом забунтовали рабочие, увидевшие в эпидемии холеры и взрывах на производстве немецкий саботаж. Начался погром, который стал самым затратным погромом в истории России: толпа нанесла урона почти на сорок миллионов рублей – было сожжено примерно триста предприятий, в том числе и русских. А вот жертвы оказались сравнительно невелики – около десяти немцев убили, ранили под полсотни иностранцев и русских, неустановленное количество бунтовщиков было убито солдатами и полицией. В ходе погромов был даже следующий дикий эпизод – рабочие избили одного управляющего, шведа Карлсена, которого полиция попыталась спасти, вытолкнув на лодке в реку. Толпа, собравшаяся на берегу, скандировала: «Смерть немцу» и кидала в лодку камни, пока та, вместе с избитым Карлсеном, не потонула.

Антинемецкий погром в Москве был лишь первой ласточкой. Система слабела, а так как одновременно она была невероятно сложна и особенно сложна в национальном плане, то последующая перспектика просматривалась вполне чётко. Тем более, процентная малочисленность русских, особенно малочисленность городских русских, которые и являются носителями идеологии национализма, не позволила Системе держать ситуацию под контролем. Вывезли массу «казахстанских» русских на фронт – коренное население этим и воспользовалось.

Тургайское восстание, где стрелял и скакал Кейки-батыр, из ряда национал-освободительной резни ничем особым не выделяется. Таких героев и таких восстаний в 1916 году было много, хотя казахстанские историки упирают на то, что Тургайское восстание именно что пыталось восстановить утраченное казахское государство. Сам Кейки-батыр хорошо партизанил, хорошо стрелял, но вот, собственно, и всё. Куда значительней тот же Амангельды Иманов, реальный лидер Тургайского восстания. А Кейки, после гибели Амангельды, провоевал то с белыми, то с красными до 1923 года, когда был пойман красноармейцами и казнён. Кейки-батыру отрубили голову, которую, по легенде, послали в подарок Владимиру Ленину. В реальности её отвезли в Тургай, потом в Оренбург. А в 1926 году, когда Оренбург перестал быть столицей КССР, череп был передан в ленинградскую Кунсткамеру. Там и было составлено следующее описание: «Инв. №3383. 45 лет. Череп знаменитого киргизского бандита Кейки Тургайского уезда, Кайдаульской волости, свирепствовавшего в степи в 22 и 23 годах. Наводил ужас своими зверствами на местное население и на переселенцев, двигавшихся из Актюбинска в Атбасар. Был очень набожен и всегда в молитвах раскаивался в преступлениях. Его бандиты участвовали в отрядах красных и в отрядах белых. Участвовал в осаде киргизами города Тургая в 1916 году. Почитается киргизами за свою храбрость и считается "батыром", несмотря на свой невзрачный вид (низкого роста, худощавый). Был неоднократно арестован, но всякий раз бежал. При поимке голову отрубили китменём и доставили в город Тургай, где она была вывешена на площади».

Но кроме этого черепа, казахи борются за возвращение головы последнего казахского хана Кенесары Касымова. Якобы его череп тоже находится в России, но власти это скрывают. В официальной казахской мифологии Кенесары Касымов – это последний казахский хан, несломленный герой, который боролся против России, как его отец и братья. В общем, он что-то вроде главного или одного из главных национальных героев Казахстана. Касымова убили в 1847 году киргизы, а его отрубленную голову доставили в Омск, о чём свидетельствует документы за подписью казачьего старшины Катанаева. Но, в отличие от головы Кейки-батыра, голова Касимова не попала в Кунсткамеру. О её нахождении ныне ничего неизвестно. Череп Касымова в Казахстане ищут, как могли бы искать святой Грааль – с десятилетними архивными поисками, археологическими экспедициями, мистификациями, своей футурологической субкультурой и постоянными наездами на Россию.

Ведь это не просто череп последнего казахского хана. Это артефакт. Как только черепа степных героев, особенно череп Кенесары Касымова, будут похоронены на родной земле, Казахстан сразу встанет с колен и начнётся Золотой Век. Вообще казахские сетевые дискуссии на этот счёт весьма увлекательны. Так, казахские либералы, негодующие по поводу помпезной встречи останков Кейки-батыра, брюзжат, что «лучше бы отдали пенсионерам». Но зато националистическая общественность уверена в одном – во всём виноваты русские. Это, кстати, интересный момент. Претензии казахов идут по отношению к русским, тогда как и Российская империя, и Советский Союз – это ведь демонстративно денациональные государства, первое – монархическое и аристократическое, где элитой являются дворяне самых разных кровей, а второе интернациональное, в компартии которой состояли все народы. Но претензии, опять же, не к РИ или СССР, а к русским, которые, разумеется, имеют прямое, важнейшее отношение к этим государствам, но всё-таки эти образования не были по отношению к русским национальными.

В свою очередь, русские, составляющие примерно 20% казахстанских граждан, называют весь этот культ костей мамбетством. Так как казахстанский национализм ориентируется на архаику, на славное прошлое и великих предков, вольный дух которых никто никогда не смог сломить и тому подобные вещи, остро встаёт вопрос о поиске настоящих, природных казахов. Отрицать очевидное цивилизационное влияние РИ и СССР невозможно, городская культура «испорчена» чужим влиянием, поэтому казахские почвенники ищут истинных казахов в отдалённых родовых аулах, деревнях. Но глухой родовой аул – это всегда глухой родовой аул, а его представитель это почти всегда быдло, не считающее окружающих за людей. Вот деревенщину и называют мамбетами, хотя также называют гопников с городских окраин (кстати не только в Казахстане, но и в других тюркских регионах). Причём про мамбетов в сетевых баталиях чаще говорят городские русские, а казахи-националисты обижаются – нет, вы подло разделяете единую казахскую нацию. Порой доходит до «смешного», когда кочевники из хрущёвок обвиняют русских в намеренно устроенном голоде. Мол, степняки никогда в истории от голода не страдали – в степи всегда можно прокормиться, а русские в 1920-30-хх намерено морили непокорных казахов голодом. Хотя сколько в мировой истории было переселений кочевников, которых вперёд гнал именно голод?

Согласно последним новостям, останки Кейки-батыра уже в Европе. Там он проходят генетическую экспертизу, которая должна подтвердить подлинность костей. Власти согласовывают проект мавзолея в Кустанайской области, который должен заменить прежний куцый монумент. Остаётся надеяться, что когда останки Кейки-батыра похоронят, то в Казахстане наконец-то не надо будет умирать. Всё-таки национализм, как его не прикрывай, это всего лишь переселившееся в город мамбетство. Штудии Эрнеста Геллнера, писавшего о высокой, городской культуре национализма или «национализация сверху» Энтони Смита – это всё очень хорошо и интересно, пока где-нибудь в послесоветской степи не встретишь щекастых мамбетов.

Кстати, всё это ещё напоминает замечательный фильм «Дикое поле», снятый по сценарию несравненных Петра Луцика и Алексея Саморядова. Они умерли задолго до экранизации, но картина всё равно получилась хорошей. Это фильм о том, что назревает нечто нехорошее. Не в воздухе даже, не вокруг, а сразу и везде назревает – по степям бродит то ли маньяк, то ли шестикрылый серафим; из аулов пришли дикие мамбеты; мент расстегнул пропотелый китель; ощущается богооставленность – вместо него сияет Солнце; нехорошо как-то, иссушающе-тоскливо в душе. И это гораздо круче, чем банальные торжества вокруг костей очередного национального героя. Нужно мыслить и творить шире, глубже, сильнее. Вот как одинокий русский врач, потерявшийся в «Диком поле».

#ПК_статья #ПК_этнография #ПК_фильм