Вокруг одного из древнейших городов на планете, сирийского Алеппо, идёт сражение, которое сравнивают со Сталинградским. Об Алеппо пишут много, но в основном пишут о том, как правильно надо воевать, то есть пишут не интересно. Тогда как ситуация с Алеппо ставит другой, куда более важный вопрос. Как архитектура этого древнего и одновременно современного города повлияла на охватившую его войну? Оказывается, повлияла, да к тому же самым решительным образом.

С таким заявлением выступила сирийский архитектор Марва Аль-Сабони. Она пять лет наблюдает гражданскую войну из разрушенного Хомса. Архитектор отмечает, что исторически Сирия была толерантной в религиозном плане страной. Церковь там могла соседствовать с мечетью, а представители разных общин ежедневно встречались на одном и том же рынке, где лавки суннита и алавита стояли друг напротив друга. Аль-Сабони называет это культурой места, когда одна и та же семья на протяжении поколений чувствовала привязку к родному пространству, которое одновременно делила с соседями. Это была цветущая сложность, яркий, пахучий Восток. Всё изменилось с приходом колониализма. Французы начали перестраивать сирийские города по европейской модели. Расширялись улицы, взрывались старые дома, переносились памятники: «Гармония искусственной и социальной сред была раздавлена элементами современности – отвратительными бетонными конструкциями, запущенностью, эстетической разрухой, укладом жизни, разделяющим общество по вере, классу или достатку».

С изменением архитектуры изменился и стиль жизни. В идеале традиционная урбанистика Сирии была заточена на объединение разных по вере и происхождению людей. Улучшенный бетонный рай их наоборот разделял. Этнические и религиозные группы обособились в своих анклавах, где стали вызревать гроздья гнева. Образовался центр и ярко выраженная трущобная периферия. Исчезла культура места, связанная с ощущением, что ты делишь родную улицу с кем-то ещё. Примерно 40% жилого фонда Сирии оказалось самостроями, куда переселились обедневшие из-за засухи сельчане. В 2006-2010 великая засуха погнала полтора миллионов крестьян-«сирийцев» в города, где они пополнили бесперспективные ряды суннитской бедноты. В трущобах, а также в окраинных бетонных коробках начали проживать люди одного класса, происхождения и религии. Со временем они ощутили свою особенность и свои особые права. Их консолидация и мобилизация произошла ещё до революции. Анклавам, выросшим из недальновидной колониальной модели, которую продолжал развивать клан Асадов, нужен был только повод. Марва Аль-Сабони отнюдь не забывает про такие причины войны, как демографический взрыв, коррумпированность и клановость правительства, беспредел власти и помощь по её свержению извне. Женщина лишь указывает на ещё одно, доселе незамеченное измерение конфликта. Конечно, людям, являющимися специалистами в какой-то области, свойственно преувеличивать её значение на общий ход событий, как сирийцу же свойственна идеализация старой Сирии, но, тем не менее, размышления Марвы Аль-Сабони игнорировать трудно.

К примеру, Восточная Гута – последний крупный оплот оппозиции и исламистов под Дамаском, является депрессивным, бетонно-трущобным пригородом, населённым суннитами. Лагерь Ярмук, ещё один анклав исламистов и ИГ под Дамаском, был палестинскими трущобами. Он хоть и являлся районом столицы, где жило больше ста пятидесяти тысяч человек, но, по сути, был и остаётся автономным городом. «Матерь всех битв» в Алеппо долго велась за кварталы с «чудными» бетонными названиями 1070 и 3000, застроенными унылыми однотипными домами. Кстати, почему тот же 1070 частично выстоял, не смотря на многомесячные бомбардировки российских ВКС? Потому что в довоенной Сирии существовали весьма жёсткие нормы на сейсмоустойчивость зданий, что тоже оказало влияние на характер боевых действий. Ещё «эксперты» обожают писать о сирийских «котлах», хотя этот термин вряд ли применим к сирийскому ТВД, где за бакшиш в «окружённое» селение пропускают всё, что нужно, да и сама по себе эта обособившаяся община заточена на автономное существование. Так и держатся «котлы» по четыре года. Или территориальные милиции, создающиеся в том или ином городе, и даже квартале – это в том числе следствие архитектурного ландшафта, обособившего этнические и религиозные группы друг от друга.

Вообще архитектура похожа на войну. Так, в России давно и хорошо известен архитектор Леббеус Вудс, который в своём манифесте уподобил архитектуру войне: «Архитектура и война нераздельны. Архитектура — это война. Война — это архитектура. Я воюю со своим временем, историей, со всеми властями, застывшими в неподвижных и пугающих формах. Я один из миллионов тех, кто не вписывается, кто не имеет дома, семьи, доктрины, ничего стабильного и устойчивого, что можно было бы назвать «принадлежащим мне», никакого известного начала или конца, никакой «священной и исконной земли».Я объявляю войну всем иконам и завершенности, всем историям, которые заковывали бы меня в моих собственных заблуждениях, моих собственных жалких страхах. Я знаю только моменты и фрагменты жизненного потока, я знаю только формы, рождающиеся с бесконечной силой и тут же «тающие в воздухе». Я — архитектор, создатель миров, сенсуалист, поклоняющийся плоти, мелодии, силуэту на фоне темнеющего неба. Я не знаю Вашего имени. Вы не знаете моего. Завтра мы вместе начнем создавать город».

У Вудса есть непереведённая на русский книга «Война и архитектура». Там о том, что разрушенные войной города (на Вудса произвело впечатление Сараево) должны восстанавливаться не в первозданном виде и не в радикально новом облике, а обязаны запечатлеть на своём теле следы пуль и ракет. Так создаётся подлинная история, которая не стесняется лоскутов бетонного мяса. Здания Вудса, оформившего, кстати, фильм Терри Гиллиама «12 обезьян», выполнены, как больные, перенёсшие операции, как набор сломанных ребёр-балок и зашитых стежками стен. Восстановленный город не должен отказываться от своей истории – ни возвращением к довоенному облику, ни с помощью радикального от него отказа. Город должен носить на своём теле отметины, как напоминание о том, что война и беспорядки в его потрохах – это не случайность. Если Марва Аль-Сабони мечтает вернуть Сирии её органичное архитектурное пространство, то Вудс предложил бы этой стране не заметать бетонное крошево в Идлиб, а оставить его, как вечное напоминание о войне. Кстати, если побывать в Сербии, то там до сих пор многие дома (даже в Белграде) не восстановлены от НАТО-вских бомбардировок. Не по эстетическим, конечно, причинам не восстановлены, но смотрится всё равно наглядно.

Архитектура также занята экспансией, как занята ей война. Архитектура отбирает у бесхозного пространства земли, из которых формирует пригодную для человека экосистему. Война занимается тем же. Часто эти процессы сходятся – война приходит в город. Если город выстроен сегментировано, то захватить его можно последовательно, квартал за кварталом. Если город протянут по нескольким важным осям-артериям, то и захватить такой город сложнее. В случае Алеппо как-то так и происходит – окраинные, более новые районы падают один за одним, а сложный, перекрученный и переплетённый старый центр остаётся под контролем повстанцев. Показателен ещё один момент – правительственные войска удерживают небоскрёб, господствующий над всем городом, затащив на его крышу орудия и пулемёты. Противник, соответственно, регулярно и с большим успехом обстреливал этот домен из ПТРК. Всё как будто вернулось к забытым осадам замков. Даже непонятно, что более выгодно – смотреть с верхушки небоскрёба за городом или издалека раз за разом выбивать с него расчёты противника.

То есть архитектура может не только рождать ситуацию войны, но и менять её форму. Сразу вспоминается, как после европейских революций XIX века в странах, переживших восстания, начали расширять улицы. Узенькие проходы, которые так легко перегородить баррикадами и оборонять, сменились широкими магистралями, заблокировать которые гораздо сложнее. Это ещё Маркс отмечал: «Наконец, длинные, прямые, широкие улицы во вновь выстроенных после 1848 г. кварталах больших городов как бы нарочно приспособлены для действия новых орудий и винтовок. Безумцем был бы тот революционер, который сам избрал бы для баррикадной борьбы новые рабочие кварталы в северной и восточной частях Берлина».

Подобные процессы можно проследить и в других странах мира – не только на периферии (Африка, бедные страны Латинской Америки) и полупериферии (Россия), но и в развитой метрополии (США, Западная Европа). Архитектура для человека – это как среда обитания для животного. Бурый медведь не будет жить в пустыне, а конь не обитает в лесу. Люди тоже живут в экосистеме, изменение которой меняет и их. Речь, опять же, не про чётко очерченные гетто, как в случае Каракаса или Бразилии, где их отделяют стенами от «нормальных» кварталов. Речь о вполне обыденном городском пейзаже, который, тем не менее, неуловимо меняет мышление человека. Хотя про гетто всё-таки надо будет поговорить отдельно. Это смежная и очень важная тема. Интересно ведь, что гетто могут являться не только лагеря смерти или отгороженные кварталы, но и города, целые страны.

А как быть с архитектурным пейзажем, не являющимся огороженным гетто? Вопрос хорошо чувствуется на примере России. Как таковых гетто в её истории не было, либо они были, но лишь в малых количествах. Геттоизация России началась лишь на рубеже XX-XXI веков, когда вокруг крупных городов, особенно Москвы, возникли компактные поселения мигрантов. Городской российский пейзаж, как бы ни пытались «белые негры» подражать романтике спущенных штанов, на гетто всё-таки не похож. Тем не менее, пятиэтажки и высотные панельки на социальные отношения влияют. Русские девятиэтажки создают отчуждение. Нет существа печальнее, чем родившееся и прожившее жизнь в панельке. Вокруг них сложился поп-экзистенциальный культ, в котором принято грустить о жизни под Кафку и Сплин. Или вот почему в восьмидесятых дворовые шайки и ОПГ образовывались по территориальному принципу? Так ведь так были выстроены советские районы, обслуживающие гигантские предприятия. Ходили люди в одну подпольную качалку или заводскую столовую, оттуда и вышли новой, ещё неоперившейся бандой. Войны район на район достигали тысяч человек, а особенной жестокостью они отличались в 80-х на востоке Украины. Первые скиновские бригады тоже были территориальными – с одной улицы или с одной станции, как «Rama Skins» с Раменской.

Гопники тоже во многом было порождение архитектуры, точнее огромных советских окраинных предприятий, требующих неквалифицированной рабочей силы. Ныне гопники из бытия городов-миллионников практически исчезли – изменилась не архитектура, а экономика. Нет уже того разгула, который был в девяностых и первой половины нулевых, когда по улицам реально текла кровь. Но на место гопников, ориентировавшихся на районный принцип, пришла сетевая организация. Если посмотреть на сообщества в ВК, то среди них, как когда-то в прошлом, возникла куча сообществ вроде «Одинцовских», «Первомайских», «Адмиралтейские»…

В Новосибирске в 2016 году группа молодых людей, объединённых проживанием на улице Есенина создала группировку, базирующуюся на стиле и общем месте проживания. Пол или национальность – всё это было делом второстепенным. Главное, где ты живёшь и соответствуешь ли трезвой жизни, спорту, честным «уличным» понятиям. Координировалось «Есенинские» через сообщество в ВК. Дело дошло до выезда ОМОН-а, когда есенинские избили спортсмена с правыми татуировками – собралась большая по меркам города сходка, грозившая вылиться в массовую драку. В Сети её представляли, как битву между «афа» и «фа», но, ни есенинские, ни первомайские таковыми в чистом виде не были. Спортсмены из клуба «Первомаец», представителя которого побили за правую татуировку – это такой же интернационал, как и традиционно ориентирующиеся на «уличный» мир Есенинцы. А вообще даже жаль, что группировка, возникшая на улице с таким поэтическим названием, пошла не по пути «Бакенбардов», а стала карго-культом банд Лос-Анджелеса. Само событие не такое уж примечательное, но схватывает новую реальность – моментальную коммуникацию, наложившуюся на районную солидарность. Районирование создает деление людей на территориальные группировки, а Сеть позволяет эту данность мобилизовать.

Для этого даже не требуется наличие гетто.

Это снова наталкивает на размышления. Гетто вроде как нет, но есть группировки, пытающиеся подражать группировкам гетто. Это не только культурная мимикрия. Потребность в объединении реально есть, и её упрощает наличие Сети. Скорее, дело в том, что человек эволюционирует быстрее, чем сам город. Технологии и социальные отношения изменяются быстрее, чем архитектура, которая, в случае большинства российских жилмассивов, соответствует 60-80-х гг. прошлого столетия. Покемоны, прячущиеся в ямах, вырытых ещё при Брежневе и хипстере на фоне плиты забора ПО-2 – это ведь всё немножко несвоевременно. Социальная ткань отстала от населяющих её отношений. К чему это может привести?

В районах, не являющихся гетто, продолжат возникать локальные идентичности. Они будут напоминать уже описанные городские племена. Смесь территориальности с мобилизующей её моментальной коммуникацией. Выйдет ли из этого что-нибудь радикальное? Конечно нет. Разве что забунтует Тёплый стан. Если же всё-таки говорить о гетто, то за ними громадный протестный потенциал – практически все существенные радикальные движения современности опирались на жителей гетто. Поэтому понятна молодёжь, мечтающая быть похожей на обитателей настоящего гетто. Там – жизнь и приключения, а под сенью серых панелек можно разве что послушать группу «Макулатура».

На тему архитектуры и бунта также размышляют в современном искусстве. В 2015 году немножко нашумел фильм «Высотка». В Лондоне 1975 года строятся новые многофункциональные небоскрёбы, которые включают в себя полный жизненный цикл. В домах есть школы, бассейны, супермаркеты, то есть можно прожить жизнь, не выходя из одного здания. В одной из таких высоток образуется чёткое социальное деление – беднота на нижних этажах, средний класс и обслуживающая его интеллигенция повыше, а под самым небом проживает элита. Создаётся иерархическое, закрытое общество. Со временем назревает конфликт, который перерождается в племенную дикость – в самой первой сцене фильма молодой доктор Роберт Лэнг ловит и жарит породистую собаку. Картина запоздалая, ей бы выйти в семидесятых на волне популярности левого переустройства, но зачем после Лондонских погромов пугать средний класс устаревшим техноколлапсом? Даже если добавить щепотку антропоцентризма, блюдо острее не становится. Если новая социальность и переживёт мучительные роды, то появится на свет не в таких вот закупоренных свечках, а в нелегальном самострое.

Всё ведь гораздо сложнее и интереснее. Поэтому придётся затронуть тему гетто. Но об этом в следующий раз.

#ПК_статья #ПК_этнография #ПК_фильм