Странное на фотографии лицо. Если воспринимать с чувством, художественно, то скорбное оно немножко. Будто тяготится человек чем-то. Может, пошаливает сердце или в паху поселилась дурная болезнь. В любом случае с лицом что-то не так. Застывшее оно. Пугающее. На змею похоже. Особенно вот эта складочка под носом, тонкий след какой-то ненормальности. И она не обманывает. Ведь на фотографии Ногтёв Александр Петрович. Первый начальник СЛОН-а – Соловецкого лагеря особого назначения.

О фигуре Ногтёва в русской литературе есть три основных произведения. Это, конечно же, «Обитель» Прилепина, где Ногтёв изображён также точно, как и в архивных документах, которые прилежно изучал Захар. Второе произведение – «Авиатор» Евгения Водолазкина, который как-то одновременно с Прилепиным решил затронуть тему СЛОН-а. Но там о Ногтёве совсем немного. Самое же важное произведение почти неизвестно. Это «Неугасимая лампада» удивительного писателя Бориса Ширяева. О нём можно и нужно говорить отдельно, но именно из «Неугасимой лампады» Прилепин и Водолазкин (особенно Прилепин) позаимствовали страницы для своих книг. Там и про неподъемные баланы, и интеллигентские посиделки в кельях, и про «поставить на комарика», и замечательно подана авангардно-карательная атмосфера Соловков 20-х, какое-то парадоксальное сочетание свободы (!) и жестокости. В общем, Ширяев непосредственно пережил Соловки и большинство их начальников. Просто чтобы было понятно: Эйхманс – расстрелян, Сенкевич – расстрелян, Бухбанд – расстрелян, Иванченко, единственный начальник СЛОН-а, считавший, что заключённых необходимо нормально кормить и нормально одевать, тоже расстрелян.

Так чем же примечателен этот Ногтёв? Что в нём особенного? Да, в принципе, ничего. Разве что была у сотрудника ОГПУ одна забава. Любил он выйти на пирс, куда пароходом «Глеб Бокий» привозили новую партию арестантов. Ногтёв приветствовал заключённых, заложив руки за спину, прохаживался перед строем, запоминал лица, а затем уходил в специальную будочку, стоящую на причале. Вертухаи выстраивали зэков с каэрами (т.е. контрреволюционерами) и по очереди мимо этой будки гнали в лагерь. Ногтёв из своего укрытия наблюдал и, если ему кто-то не нравился, сносил заключённому голову из винтовки. Из каждой партии комендант мог самолично убить пару человек. Чаще всего он убивал священника или офицера, но не брезговал и уголовниками. Это у Ногтёва было не только развлечение, а социальный эксперимент – так подавлялся любой возможный бунт.

Вот, опять же, как у Бориса Ширяева, лично прошедшего через приёмку Ногтёва:

«– Даллер!

Генерального штаба полковник Даллер размеренным броском закидывает мешок за плечо и столь же размеренным четким шагом идет к будке Ногтева. Вероятно так же спокойно и вместе с тем сдержанно и уверенно входил он прежде в кабинет военного министра. Он доходит почти до окна и вдруг падает ничком. Мешок откатывается в сторону, серая барашковая папаха, на которой еще видны полосы от споротых галунов, – в другую.

Выстрела мы сначала не услышали и поняли происшедшее, лишь увидев карабин в руках Ногтева.

Два стоявших за будкой шпаненка, очевидно, заранее подготовленных, подбежали и потащили тело за ноги. Лысая голова Даллера подпрыгивала на замерзших кочках дороги. Труп оттащили за будку, один из шпанят выбежал снова, подобрал мешок, шапку отряхнул о колено и, воровато оглянувшись, сунул в карман.

Перекличка продолжалась.

– Тельнов!».

Ногтёв уродился в древнем волжском городе Городце. Русский. Служил на флоте, оттуда попал в Революцию. Поднялся до начальника экспериментального советского лагеря благодаря дружбе с Глебом Бокием. Это необычная фигура. Глеб Бокий был дворянином, одним из отцов советской криптографии (не зря в прадедах великий математик Остроградский) и по совместительству одним из творцов ГУЛАГ-а. Про Бокия ещё любят писать книжки в духе «Утро большевиков», где рассказывают, что он командовал оккультным центром ОГПУ, призванным сплотить под властью Москвы азиатские народы, дабы уничтожить бафомётский капитализм. Но Бокий и правда был необычным персонажем. В свой отряд криптографов он даже принял бывшего сотрудника охранки, который ещё при царе расшифровывал переписку революционеров. Знакомство с Бокием вознесло Ногтёва на башни Соловецкого Кремля.

Если Бокия расстреляли, то Ногтёва только посадили. В 1937 ему выписали пятнадцать лет, но после Войны бывший начальник СЛОН-а, обвинённый в срыве лесозаготовок и участии в правотроцкистском блоке, вышел на свободу. Воспользоваться он ей не успел – умер от остановки сердца в 1947 году, а в пятидесятых дело Ногтёва закрыли за отсутствием состава преступления. Вроде бы ничего лихого по меркам тех времён. Были люди куда страшнее – и то, что это само собой разумеющееся утверждение, как раз и пугает – все понимают, что в те времена выборочно расстреливать на пристани подследственных и осуждённых не было вершиной зверств. Было гораздо, гораздо хуже. Да и нет в судьбе Ногтёва какого-то особого трагизма, злого надлома что ли. Наоборот, всё закономерно и логично. По свидетельствам чекист был хоть и смелый, но без искры. Зато тупой, исполнительный. Жутко бухал, имел садистские наклонности, в пьяном виде мог застрелить случайного заключённого. Но, как и всякий служивый человек, не понимающий и не желающий свободы, Ногтёв по-пьяни играл в барство – сменив гнев на милость, мог одарить случайного каэра канадскими консервами.

Не Бог весть что, в общем. Не за что зацепиться. Поэтому Захар Прилепин в своей громадной «Обители» раскрыл не Ногтёва, а более утонченного Фёдора Эйхманса. Латыш и языками мог побаловаться, и старинные клады искал, и историей интересовался, и помимо расстрелов на Соловках театр бытовал, где каэры мило поругивали советскую власть – здесь могла быть трагедия, спор какой-то. Столкновение. А Ногтёв тупо садист. Тупо алкоголик. Нажрётся и либо убить кого-то хочет, либо спит и кричит, как писал Ширяев:

«Топивший в его комнатах печи уголовник Блоха рассказывал, что по ночам Ногтев сильно мучился. Засыпать он мог только будучи очень пьяным, но и заснувши, метался и кричал во сне: "Давай сюда девять гвоздей! Под ногти, под ногти гони!". До Соловков он был помощником Саенко, знаменитого харьковского чекиста времен гражданской войны».

Такая вот жизнь – из древнего города в начальники древнего монастыря, оттуда в ГУЛАГ, который как бы в насмешку не сгрыз Ногтёва, а предоставил ему возможность пройти через то, что он в том числе воздвиг и умереть, только-только освободившись. Может быть, в этом и есть что-то самое главное. Может быть, такие существа, как Ногтёв, лучше всего олицетворяют то, что случилось. Вроде выпала ему «честь» руководить первым советским лагерем, где создавалась система принудительного труда, а он даже этим не запомнился – всего лишь пил, трахал красивых баб из женбарака, порой из винтовки по людям стрелял. Вроде и насовершал мерзостей, а «были и хуже люди». Даже трагедии, свойственной делу и положению Ногтёва, ему не выпало. Умер не от пули, а от сердца. Да ещё на свободе умер. О первом начальнике СЛОН-а не особо вспоминают, как вспоминают о Эйхмансе или вышедшем из того же лагеря Френкеле. Ведь Ногтёв даже не еврей или кавказец – его в «геноциде русского народа» не обвинишь. Без морали история. Из серии – ну, вот жил такой, ну вот и помер.

Такое вот лицо с изрезанной носогубной складкой. Зная его судьбу, невольно подумаешь, что воздалось ему сторицей – ничем не запомнился этот Ногтёв. От того и морщится. Может быть, таких людей и не надо помнить – даже в мстительном ключе не надо помнить, потому что лучшее им возмездие это полное забвение. Оно и придёт со временем. Как не упоминай сегодня Ногтёва, память народная не удержит его. Вот вы знали о Ногтёве до этого текста? Вряд ли. И забудете его после. Тем ему и воздалось. Не ушёл он. Никто не уйдёт.

Аминь.

#ПК_публицистика