А это, возможно, гениальный рассказ. Его с радостью опубликовали бы известные толстые журналы, но прислали почему-то там. Здесь всё очень хорошо. Правда же хорошо? Текст повышенного могущества. Он хоть и выдержан в былинном стиле, но без турусов на колёсах. Тем и хорош. «Сказ про горе» называется. Там про горе:

Жил-был… а, впрочем, не жил, а был, поскольку, ведь, нельзя сказать, что такой жизнью человек живёт, он ею скорее именно «бывает»; так вот, был да был на белом свете, в глубинах необъятной России, стране всякого чуда и невозможности, где худо без добра, и где от добра худо такое, хоть не живи, так оно противно, гадко, а того более скучно и вообще мелко для широкой души русской, – был там один удалой системный администратор. Нарекли по рождению Алексеем, но все звали его Петенькой, потому что был фамилии «Петров»; а ещё потому что был смазлив как пупс, с пухлыми щеками, которые всё рдели, обругай его или похвали, или хоть изъяви расположение своё ему обычным приветствием; на голове его висел белый чуб, и губы всегда казались слишком красны, будто он их смочил, тем самым заготовив для лобызания. И посему, или, может, наоборот, Петенька скромничал с людьми; оттого ли, что в зеркале видел себя пупсом, или оттого, что сам уродился такого нрава, так или иначе, какая разница, если был он скромен – правда, какое до этого дело! Главное, такой человек случился. То есть не сказать, что и это главное, но он случился, ничего тут не поделать…

Как говорилось ранее, Петенька, пусть и считался человеком странного склада, т.е. чудак, не совсем хорош собой, и забитый, а, тем не менее, ходила за ним слава удалого системного администратора. Для точности надобно указать, работал Петенька в какой-то бухгалтерской компании, где толстые бабы, а с ними и толстые молодухи, ещё не порченные, кокетничающие, и совсем редко толстые мужчины – словом, где толстые люди считали деньги, там Петенька следил, чтобы всё у них работало, и Excel, и Word, и пасьянс. И всё работало, и все хвалили, и сочли его удалым. Но скоро, за пробытыми годами, а это не меньше где-то лет тридцати, Петенька обнаружил в себе ещё одну удаль, и присовокупил её к уже имевшейся, присовокупил не скрывая и у всех на виду, через что стал ещё более славен удальством своим, – начал он лихо попивать. Лихое состояло в том, что, задрав ноги на стол, прямо на своей работе, доставал водку и упивался до той меры, пока не отпускала тоска. Тоска Петеньку мучила страшная! Петенька жил тихо, скромно, и, казалось ему, без горя. В жизни его сознательной, взрослой, не было никакого подлинного, страшного горя! Не произошло в ней трагедии и великих слёз. И потому Петенька тосковал…

Однако прежде следовало бы сказать, тоска его была напрасной, поскольку Петенька врал сам себе, ведь горя выпало на долю ему, сколько не всякий смог бы вынести. Матушка умерла при родах – нещадно разорвал её явившийся в мир Петя; отец же просто ушёл по грибы, а бабушка с дедушкой сожглись в срубе, других же бабки с дедом не нашлось. Петя по рождении случился богатырь, что видно из того, какой страх учинил над родною матерью, но к отрочеству как-то скукожился и вышел ко взрослым годам едва ли не карлик. Учителя клеймили его тупицей, одноклассники острились, девушки, не разгадав его неумности, в свою очередь, нашли его весьма гадким. Поэтому ничего не оставалось Петеньке, как удариться во всякие железки. Тётка, взявшая его на своё попечительство и души в нём не чаявшая, т.к. сама не имела детей и была ужасная дура, ужасная и так, и эдак, что мешало ей найти хоть какого-нибудь мужчину, – тётка эта подарила ему компьютер, который поначалу заменил Петеньке друзей, а позже, когда тётенька докупила чуть интернета, заменил и девиц. Так что из того само собою вышло, не оказалось у Пети иных путей, как то пристроится куда-нибудь по компьютерным делам; но сгодился он только в компанию, где толстые люди считали деньги да требовали работающего пасьянса... Но, несмотря на все горести и несуразности своей горемычной и несчастной жизни, Петенька нашёл нужным потосковать о горе большом, горе тяжёлом, страшном, какого с ним не бывало ни разу с самых пор, как он устроился в системные администраторы. Думалось ему, что это за жизнь такая, чёрт бы её побрал, если живёт он как живёт. Вот так прям, как есть, вот с этим всем, что вокруг, вот как вышло оно у него и идёт, и, господи! что в этой жизни, какая это в конец концов жизнь! если нет в ней места для великой трагедии, которая мучит и делает больно во весь путь земной. В боли и Бог, а значит, думал Петя, там, где Бог, там жизнь, – так он понимал и измышлениями этими дошёл до того, что всей душой возжелал себе горя, чтобы оно взяло и рухнуло на него, рухнуло, да хоть бы и раздавило. А горя всё не было…

Однажды, в один замечательный день, в день хмурый, дождливый, сырой, и когда поутру на город ветер дул скверные запахи с соседних фабрик, а то есть в день замечательный именно своею паршивостью, Петя надумал наконец управиться со своей тоской, найдя на голову отчаянную какое-нибудь, но обязательно чтобы великое несчастье. Он решил от дома, сразу же как проснётся, пойти в лес и там отыскать горя; а почему в лес, и сам не знал и не интересовался вовсе. Так он и сделал – утром отправился от дома в лес… Надо заметить, понятие «дома» у Петеньки было широким: домом мог служить овраг, куст, скамейка, или же самая обычная лужа на дороге, в общем всё, что ни попадалось ему на пути к дому его настоящему, до куда не всегда имел сил в ногах дойти и не свалиться в беспамятстве; иной раз домом ему служил подъезд или коврик у двери в тёткину квартиру… Итак, Петенька махнул на всё рукой, и отправился прямо из своей ямы в лес. Шёл он долго и себя не щадя; продирался сквозь ветви, ели и паутины, спотыкался о камни, вяз в трясине, мок под дождём, тонул в болотах, питался грибами да ягодами, знать которых во всю жизнь свою не знал, но как-никак, а вышел по другую сторону леса, сторону чудную, от которой сообщилась ему тут же таинственность здешних мест; вышел прямо на тропу, которая вела чрез поле к лесным островкам, и вышел он весь наг, в чём мать родила. А мать родила, – упомянем достоверности ради, – родила его абсолютно голым и в крови. Так и сейчас, стоял он гол, в крови, но крови своей, а не материнской, сплошь был в ранах и дышал тяжело.

Не успел Петенька отдышаться и сделать пару шагов по тропе чудного этого места, не успел окинуть его взором и насмотреться его красотами, порадоваться ясну небу, полному звёзд, прекрасных светил, чего совершенно не бывало никогда в городе его, – не успел он оглядеться вполне, как подбежал к нему страшный волк со страшным оскалом и со страшными зубами и страшным голосом заговорил, отчего стало Петеньке совсем страшно и поплохело.

– Не на той дороге стоишь ты, человек. Тебе не место здесь, тебя здесь не надо. Я тебя съем! – прорычал волк, и оскал его сделался свирепее прежнего.

Петенька испугался, что пред ним такой большой, чёрный волк, волк притом говорящий, который скалит жутко клыки, и этот волк говорит, что сейчас съест его! Так испугался Петя, такой страх его обуял в ту минуту, что он взял и волка убил, сам не зная как; а потом съел со всем что ни содержалось у того в желудке, в кишках, съел всего и с шерстью даже, потому что был голоден. И почувствовал тотчас Петенька, как наполнилось тело его живящей энергией, ранее незнаемой им никогда, как растеклась эта благодать, как наделила она его богатырскою силушкою так, что всяк бы обзавидовался преображённому его телу; обзавидовался бы и последний пропойца, ибо окрепли руки, окрепли ноги, окреп торс, и окрепло всё остальное, что не менее важно, а, может, что и даже поважнее этих рук, ног и торса, и самой головы, – в конце концов, и без них люди находят себе счастья, а без остального – очень редко, а если находят, то счастье «так себе».

Пошёл Петенька дальше, уже налюбовавшись красотою леса, подивившись широте поля и звёздам неба, и тут ему вдруг на дорогу выскакивает лисица. Лисица рыже-огненная, с блестящей шерстью, густой, пышной, и с хитрыми-хитрыми глазами. Выскочила она перед ним и молвила:

– Ты отгадай загадку, а я…

Но Петенька удавил лису, так как загадок терпеть не мог, и съел её тут же. Стал он после лисы той умней и ощутил, как ума у него прибавилось изрядно, аж подумал, мол, жаль, наверное, не стоило лису убивать, а стоило бы разгадать загадку её; но лисы уж не было в живых, горевать было нечего. И Петенька двинулся вглубь поля, а там вглубь леса, и набрёл скоро на Бабу-Ягу, – у ней поломалась метла, и пришлось ей брести до избушки самой.

– Не убивай! – закричала она ему, вся сгорбившись, а затем для верности упав на землю, прямо лбом и протянувши руки, как бы тем показывая свой трепет, – Я знаю, кто ты, знаю. Говори, чего надобно тебе! Всё скажу, всё сделаю!

Петя рассудил, раз уж ум у него есть, есть и сила, стало быть, старуху убивать рано, а пускай она скажет, что знает. Но тогда же и решил, если ответ не устроит, не даст чего ищет он, придётся её убить, и, пожалуй, что съесть; раз волк дал силы, лиса дала ума, то Баба-Яга, сообразил он себе, вполне вероятно тоже что-то даст; но жрать старуху дело скверное, так что пусть говорит пока. Так и решил.

– Скажи мне, откуда ж ты знаешь меня? – спросил он. Старуха ему отвечала:
– А всё с неба видели. Летели и с неба видели, как съели волка, как лисицу, куму мою, бедную, съели сразу. Уж не ешьте! – старуха вскрикнула да вжалась в землю ещё сильней.
– Ты скажи мне, старуха, знала ли ты отца моего?
– Знала… – ответив это, старуха пискнула, шевельнувшись в лопатках, и давай загребать в рот земли и жрать её.
– Ну! Говори! – Петенька подступил к ней ближе и расправил плечи, тряхнул руками, а ладони сжал в кулаки.
– Мать землица моя! Уж пришли они однажды, да я их обманула и камнем сделала… Помилуй! – и она опять давай загребать землю, глотать её и давиться.

Петенька отца своего помнил плохо, да только порешил он, так в мире нашем делается, что человек живёт глупо, а того ясней он увидел теперь с умом обретённым, человек не просто живёт глупо, а живёт он никак, живёт паршиво; человек сегодня овощ, а овощ скоро портится, берёт его гниль и всяка зараза цепляется к нему. Камень же прочен, не знает гниения, и копит мудрость; а овощ всегда глуп и пошляк. Понял Петенька, что дело Баба-Яга сделала хоть и худое, но обернулось оно добром великим.

– Так и быть, милую… Скажи мне, старуха, знаешь ли ты с чем пришёл я? Нет, скажи мне, зачем ты землю-то жрёшь?!

Старуха сперва прокашлялась землицею, а после залепетала:

– Земля мать наша, мать всему, и ем-то её, коли меня убьёшь, запомнить милую – ох, матушка!.. Я, да, я знаю, с чем ты пришёл, но не могу дать того, нет. Потому я ем землицу мою родную, успокоительницу, сердобольную!
– Отчего ж не можешь? – удивился Петя.
– А оттого: нет такого горя тебе, милок, какое сыскать хочешь. Нет горя больше твоего, с каким явился. Этого горя никакое другое горе пересилить не может. Никакое!

Петя пал пред ней на колени, схватил за волосы её и поднёс к лицу своему её лицо, испуганное и исплаканное:

– Какое моё горе? Говори!

Она прокряхтела, что сил у ней было, про горе его, но прокряхтела тихо, зная наперёд, какая судьба ей уготовлена. Петенька, услышав слова старухи, долго обдумывал их, а затем на лице его нарисовалась искренняя улыбка и радость, да такая, что и самой старухе стало радостно и счастливо, и она может за целую жизнь свою впервые перекрестилась. Засмеялся Петенька великим смехом, а с ним смеялась старуха, казалось, хохотал и ветер, и лес, и небо, и земля сама. Случилось, наконец, с Петенькой несчастье, какого и предположить не мог, и лишь одного хотел в ту минуту – просто смеяться, а от торжества ли, что нашёл горе своё, или от самого горя, о том он уж не думал, да и ни о чём думать вовсе не мог. Зашиб Петенька смеющуюся старуху бревном, только не от злости, а потому что весело было, и пустился голым по лесу, пустился через лес, и не приметил конца леса, и так попал он в город… Ничего не видел, просто нёсся вперёд, а в голове его вертелась одна мысль, от которой не находил он возможности уняться в смехе своём: выходило, ведь, старуха права – нет страшней горя тому, кто горя себе ищет, а найти его не может; страшно такое горе, которое собой образует пустоту в жизни, с таким горем ничего не вынести из неё, а загнуться тихо, ни зачем и ни для чего, а просто так, ничего не узнавши, ни одного глубокого переживания, переживания искреннего и болезненного, а значит толком не пожив, значит сгнив заживо и зазря совершенно…

А на следующий день, в день ясный, солнечный, когда всё дышит весной и благоухает, когда букашка по весне лезет на букашку, и всё, что ни делается в мире, преисполняется особой любви, самой живой и деятельной, когда вокруг жизнь! когда всё любит и счастливо, – тогда, в этот чудесный день, Петеньку нашли в канавке голым, в крови и мёртвым. Петенька с горя помер; помер улыбаясь, помер с радостью.

#ПК_творчество