Люблю зиму. Жаль, когда заканчивается. Не будет больше ни студёной позёмки, ни хрустящего снежка, ни лисиц, приходящих к самому крыльцу попрошайничать. Целый год не будет. А раньше терпеть её не могла. Особенно в детстве. Всё шиворот-навыворот было.

В детский сад, помню, будит меня отец. Сначала дверь откроет, чтобы светом «по мордасам резануло, для первого просыпу». Я сквозь слипшиеся глазёнки прочухаю такую его подлость родительскую, хрюкну и заползу под тёплое одеяло. В комнате холодно, зверюги плюшевые вокруг меня сбились, за пододеяльник держатся.

Из щели в раме, где кошка газету расковыряла, дует тоскливо. За окнами фонарь кое-как качается, вот-вот от ужаса да холода вниз упадет. Прохожих не слышно, автомобилей. Пожалуй, всё давно, предусмотрительно померли, после первых же погодных сводок, от греха подальше.

И вот лежу я, сама себя успокаиваю, что отец не вернётся, застрянет между туалетом и коридором. Забудет, уйдёт из дому, потеряет связь с реальностью. А тут, хрясть, кто-то колготками хлестанёт, по голове моей спрятанной. Вот и конец настал. Пора вылазить.

Отец конечно жалостливый был, сам на меня эти колготки натягивал, и майку, и кофту, и бантики. А я с глазами закрытыми лежу. То одну, то другую руку под подушкой прячу. Думала, вот согреется одна пятерня, а через неё и я вся согреюсь. Потом на кухню меня тащил, умывания как-то пропускал он, чего ребятёнка зря насиловать, чай не изверг. Бывает, заведёт в ванную, пальцами остатки сна по щекам размажет, а потом отпускает. Иди, говорит, хрюндель, хлебай свой чаек.

– С сахаром?, – канючу я

– С самым наилучшим. От Ост-Индской компании, – смеётся отец.

И вот сижу я с горячей кружкой жестяной, скребу по дну ложечкой, а сама носом клюю. И спать так хочется, что даже табуретка колченогая кажется сейчас удобней любого ортопедического матраса. Улучу момент, когда отец выйдет, чашку отодвину, а под ней кружок тепла, спасительный островок среди обледенелой кухни. Положу на него голову, и сразу все ватно, ватно, томно, сонно. Только свет от лампы перед закрывающимися глазами моргает. Нереальный. Вдруг голос отцовский: «Вставай паразитка, опаздываем».

Ещё бы не опаздывать! Только отец отвлечётся, я слушаю, как радио «Маяк» пищит. Народные артисты, приветы товарищи передают, песни по заявкам. Господи, какие песни, какие товарищи, там снаружи минус двадцать пять и метель. Белые медведи в двери скребутся, погреться просятся. Жители на юга эвакуированы, одни мы с отцом остались.

Дергает меня опять родитель: шапку сама надень, шубу надень, бурки застегни, гамаши натяни, подтяжки, варежки, кальсончики, капор, резинки, шаль, жилетку. Чёрт знает ещё что. И все это не перепутай. Отец злится. Я злюсь. Сначала шуба, потом бурки? Или сначала шарф, потом гамаши, потом шляпа с пером. Задыхаюсь, краснею, кричу одновременно с отцом, что была не была, пойду одна-одинёшенька («Пойдешь», – грозит тятя) босиком, по насту, до Воронежа, нет, до Владивостока, лишь бы отстали от меня с проклятой одежей. Все нервы вымотаю, а потом, внезапно, обрываются страсти. Пар утренней злости, «Фф-у-ух», и нет его, с последним узлом шарфа на ребячьей шейке, с последней пуговицей в петельке.

Чудится, уж миллион часов прошло с пробуждения, ан нет, всего-то час и еще час есть, чтобы до садика добраться. И тут-то оказывается, что жизнь ещё теплится, ещё есть чему порадоваться. Пешком идти не надо. Ложусь себе на санки и жду, когда меня дотащат. И тащит отец. Сквозь тьму, сквозь снежинки размером с овцу, сквозь звезды, которые ещё немного и устремятся вслед за ними, рухнут на голову, не дав дожить до воскресных мультиков.

И тоска уступает место другому чувству. Сказка, назову я его тогда. Замкнутый мир внутреннего осознания одиночества человеческого существа, скажу я сегодня. А отец всё идёт и идёт, только слышно, как валенки ступают, да бечёвка от санок вьётся, перетирается.

Может, отца давно нет, а катит меня кто-то другой, большой и страшный? Кошусь, но вижу только холмы своих одеяний, да огни детского сада. Приехали-таки в логово, где дети терпеливо размазывают сопли по личиками, где нянечки так пропитались запахом вермишели с молоком, что даже в гробу будут ею пахнуть несмотря на литры изведённого ладана. И каждый день отцовское предательство. Хотя я знаю, что ему на работу, что там трубы, сварка и мастер «гнида» (тогда мне отец объяснял, что это имя такое, а фамилия у мастера «Вражеская». Какая-то «Гнида вражеская». Поляк, наверное). Что это он ради меня уходит. А всё же больно. Нянечки орут, хлопают себя пухлыми руками по белоснежным вермишелевым бедрам, но я убегаю. Жмусь лбом к стеклу, разглядеть пытаюсь – обернулся? Нет, не обернулся.

Нянечки меня оттаскивают, сажают, плюхают манкой в душу, дышат в затылок киселем и пенкой. Чудовища. Тут я принимаю единственное правильное решение. Я решаю снова уснуть. И пускай я утону в молочном супе, пускай затравленная малышня растащит меня на косточки и смастерит поделки из волосёнок. Пуская «воспитки» заберут платьице и сандалики. Пускай запеканку «на полдник» отдадут дедушке-дворнику, если он ещё не повесился от «инфляционной политики» и «ваучерной приватизации». Мне ничего не жаль. Закрываю глаза и лечу. Дневная прогулка, а я лечу. Ритмика, а я лечу. Хоровое пение, и там полеты. И так весь день. Отец пришёл в детский сад, дома уже, «Спокойной ночи малыши» начались, в кровать улеглась.

– Зубы почистила?
– Нет? Горе мое.

Приземлилась... спать перехотелось. За окном всё также зима.

До самого утра.

#ПК_творчество